Бессмысленная радость бытия - Евгений Львович Шварц
Я знаю, что ты занят сейчас, как всегда, но выбери, пожалуйста, время и пришли мне письмо, по возможности длинное. Я здесь с женою. Дочка живет в одном доме со мной[153]. Здесь Лебедев, Сарра Дмитриевна. Я пишу и все-таки иногда чувствую себя бездомным, как еврей после разрушения Иерусалима. И разбросало сейчас ленинградцев, как евреев. Каждое письмо здесь большая радость, а письмо от тебя будет радостью вдвойне.
Кстати, о бездомности — в феврале квартиру мою разрушило снарядом[154].
Целую тебя. Привет Софье Михайловне[155], детям и внуку.
Твой Е. Шварц.
5
М. Л. Слонимскому (Молотов)
18 июля (1942)
Дорогие Слонимские!
Что-то вы не интересуетесь нашей жизнью? А мы вас часто вспоминаем и удивляемся — почему так редко виделись мы, когда жили в Ленинграде. С ума мы сошли, что ли?
Здесь я более или менее обжился, но чувствую себя все-таки в основном несколько одиноко. Зимовать в Кирове, по всей вероятности, не останусь. Поеду или на юг, или на север. Или в Театр комедии, который сейчас в Сочи, а потом едет в Ереван, или к Зону в Новый ТЮЗ, который в июле переезжает на постоянную работу в Новосибирск. Акимов зовет к себе очень энергично, все присылает телеграммы, а Зон звал, звал, а теперь молчит. Не верит, что я сдвинусь с места.
Вы, вероятно, слышали уже, что я заразился у гостившего у нас Никиты Заболоцкого скарлатиной и, как детский писатель, был увезен в детскую инфекционную больницу? Там я лежал в отдельной комнате, поправился, помолодел и даже на зависть тебе, Миша, похорошел. Теперь опять начинаю входить в норму. Дурнею помаленьку.
Скарлатина оставила какие-то следы у меня в сердце. Правда, сам я их не замечаю. И врачи говорят, что через несколько недель эти следы рассеянной бури исчезнут.
Написал я тут пьесу, но Храпченко[156] она не понравилась. Тем не менее Зон и Большой Драматический собираются ее ставить. Даже репетируют. До чего же отчаянные люди бывают на свете![157]
(...) Переписываюсь я с Воеводиным[158] (который едва не погиб после операции флегмоны, в Ярославле), с Рахмановым[159] (он в Котельниче), с Германом[160] (он в Архангельске), с Гринбергом[161] (он в Пятигорске). Получил письмо от Кетлинской[162], которая собиралась к вам. (Приехала ли она?). Письма здесь, Миша, большая радость. Я знаю, что писатели не любят писать бесплатно. Но ты пересиль себя, и когда-нибудь тебе это отплатится.
Передай привет Кавериным и Юрию Николаевичу[163]. Целуем вас.
Е. Шварц.
6
Л. А. Малюгину[164] (Ленинград)
2 марта (1943)
Дорогой Леонид Антонович! Получил сразу два Ваших письма из Ленинграда от 12 и 16-го. И письма с дороги, и эти последние послания нас очень тронули. Нам показалось, что мы не так уж одиноки в нашем многолюдном общежитии. Не забывайте нас и дальше. Держите в курсе всех ленинградских дел. Умоляю!
Здесь все как было. Очень хочется уехать. Весь январь дули невероятные метели. Киров засыпало снегом, деньги из Москвы не приходили, работа не клеилась. Сейчас стало полегче, 27-го февраля Большинцов[165] телеграфировал из Москвы, что деньги переведены еще 27-го января. Я пошел на почту. Оказалось, что причитающиеся мне суммы лежат там с первого февраля. Почему же меня не известили об этом? Почему целый месяц мы голодали почти, будучи людьми богатыми? Ответа я не получил. Но деньги выдали. И на этом спасибо. Они теперь тают. Это пока единственный признак весны у нас.
Поступил я завлитом в Кировский Облдрамтеатр, который, очевидно, в результате этого, делает полные сборы. Других причин я не могу найти. Работать там оказалось приятнее, чем я предполагал. Приехал новый худрук, Манский. Он много лет был худруком в Ярославле, потом ушел на войну, был ранен, демобилизован и направлен сюда. Он оказался человеком хорошим. Да и вся труппа — в общем ничего себе.
Пока что я не жалею, что работаю у них. И когда артистка Снежная[166], поссорившись с кем-то из иждивенцев, кричит в коридоре общежития: «Кончилось ваше царствие» — я не расстраиваюсь.
Меня это не касается.
Зарплаты мне положили шестьсот рублей.
Собираюсь съездить в Молотов, повидать людей, посмотреть на культурную жизнь. Я, как видите, завлит Вашей школы.
И все же — несмотря ни на что — я больше и больше склоняюсь к мысли о Ленинграде. Я не укладываюсь, но с нежностью поглядываю на чемоданы. Я ужасно боюсь, что когда нужно будет ехать — сил-то вдруг не хватит. Впрочем, это мысли нервного происхождения.
Работа над «Голым королем» приостановилась. Почему — не знаю. В общем — все идет понемножку. Конечно мы будем ждать, далеко забираться мы не собираемся, но провести еще одну зиму в Кирове — невозможно.
Удалось ли перепечатать «Одну ночь» и передать ее в Союз? Передайте поклон Руднику[167] и всем друзьям.
Мы вспоминаем Вас с нежностью. Только — пишите, пишите почаще!
Ваш Е. Шварц.
7
10 марта (1943)
Дорогой Леонид Антонович! Получили сегодня Вашу открытку от 23-го февраля, полную незаслуженных упреков и хвастовства (купил книги в «Книжной лавке писателей»). Мало ли кто чего покупает. Я, например, купил сегодня на рынке картошки, но не хвастаю этим, чтобы не сделать Вам больно. Тем не менее мы решили послать Вам завтра телеграмму, потому что любим Вас, несмотря на Ваши недостатки[168]. И скучаем без Вас.
Новостей нет. (...)
Сборы в театре стали падать. Все вспоминают БДТ. Разлука усиливает подлинную любовь. (...)
Леонид Антонович, а что если мы все-таки приедем в ближайшем будущем? Неужели мы менее выносливы, чем все остальные? Как «Одна ночь»? Был ли о ней разговор, когда Вы были на приеме у Александра Ивановича[169]? Или сейчас театру не до новых постановок? А если так — то тем более — почему бы нам не приехать? Не могу я тут больше писать. Хочу писать в боевой обстановке.
Видели Вы Леву Левина[170]?
Пишите, пожалуйста, длинно, подробно. Каждое письмо у нас тут событие.
Я тут сделал следующее открытие: мелкие периферийные неприятности хуже артобстрела. Они бьют без промаха. Если не верите — приезжайте к нам и поживите зиму-другую.
Чарушин[171], не
