Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин
«Жить, как философ»
С Владимиром Викторовичем Лесевичем[282] я познакомился через своего друга казачьего полковника Андрея Павловича Нестерова… Несколько лет спустя Лесевич получил разрешение переселиться в Казань. Я это время проводил лето в этом городе и жил в квартире К. В. Лаврского, брата моей жены. Неожиданно к нашему дому подъезжает дорожный экипаж, и из него выходит Нестеров. Он ехал из Петербурга в Иркутск и хотел на несколько дней остановиться в Казани. Он воспользовался представившимся случаем, чтобы познакомиться с Лесевичем, и на другой день Лесевич пришел к нам, чтобы отплатить визит Нестерову. <…>
С этой поры начались мои дружеские отношения к Лесевичу, не прерывавшиеся почти до самой его смерти. <…>
Каждое лето Лесевич уезжал в Полтавскую губернию в Лубенский уезд, где у него была усадьба в деревне Денисовке. Бывшие его крепостные жили не в Денисовке, а в отдельном селении, которое носило название «Хутор Лесевича». Там был главный участок его земли; в Денисовке же жило не более десяти семей его бывших крепостных, в том числе крестьянин Чмыхало, от которого Лесевич записал целый том сказок, напечатанных потом в Львове.
Отношения крестьян к Лесевичу были дружелюбные. В районе от Курска до Киева самый милостивый оброк с крестьян брала помещица Забелла, а после нее в том же районе наиболее гуманный оброк брал Лесевич.
Я совсем не знал жителей хутора Лесевича и потому не имею основания представлять их отношение к своему барину в виде идиллии, но несомненно, их очень тревожил вопрос о выходе замуж наследницы имения. Однажды они стали просить Владимира Викторовича, чтобы он отпустил свою дочь к ним в гости на хутор. Мы поехали в трех экипажах. Юлия Владимировна ехала впереди в коляске, жители хутора вышли навстречу и ждали нас на мостике через реку. Они выпрягли из коляски лошадей и на себе увезли ее в деревню, они водили барышню из дома в дом и замучили ее своими угощениями и выражениями своей любви. С разгоряченным лицом и слезами на глазах она переходила из дома в дом, а на улице в это время толпилась молодежь, играла музыка, раздавались песни, парубки и дивчины отплясывали «гопака». Мы вернулись в деревню в полночь, дочь подошла к отцу и, едва сдерживая слезы, тихо сказала ему: «Благодарю тебя за этот счастливейший день». Помню фигуру Владимира Викторовича, который стоял перед дочерью. Действительно, тот день был наградой Лесевичу за его гуманное отношение к крестьянам.
Барский дом Лесевича был деревянный, одноэтажный, крытый соломенной крышей. С одной стороны был двор, огороженный пряслами, выходившими на улицу деревни, с другой – большой сад, в котором Лесевич насчитывал до 70 пород деревьев, пересеченный дубовыми аллеями. Между домом и садом была чистая полянка. На эту полянку дом выходил эстрадой, перед ступенями которой лежали два камня, свидетели того, что около Денисовки производил свои исследования Докучаев[283]. Это были эратические камни со шрамами на поверхности, найденные Докучаевым в окрестностях Денисовки. Лесевич перевез их к своей усадьбе и поставил один камень против левого крыла эстрады, а другой против правого, они придавали Денисовке культурную физиономию. На дворе усадьбы Лесевич пробил артезианский колодец, который тоже попал в летописи науки. Работы над тем колодцем послужили материалом для доклада, который сам Лесевич прочел в обществе петербургских инженеров. <…>
Я тоже было чуть-чуть не попал в участники литературы о Денисовке. Недалеко от усадьбы Лесевич построил для детей жителей Денисовки школу, в здании которой я прожил одно лето. Тут была большая классная зала, небольшой кабинетик для учителя, где стоял шкаф с учебными пособиями, и квартира для учительницы с кухней. Когда я жил в Денисовке, школа была закрыта. Лесевич относился очень внимательно к своей школе, обзаводился пособиями для наглядного обучения, нанимал преподавателей. Но любовь его к школе была охлаждена инспекцией: приехал инспектор, произвел в школе чистку, найдя в школе беспорядок. В классной комнате не оказалось царского портрета, и инспектор приказал, чтобы картину, изображавшую, как Христос благословлял детей, Лесевич повесил над дверью при входе в классную комнату и потребовал непременно, чтобы в классной комнате был вывешен портрет царя.
Это взбесило Лесевича, он перестал давать на содержание преподавателей, и школа закрылась. Он просил описать эту историю, и как я ни хотел увеличить литературу о деревне Денисовке, я все же не взялся за перо. Я понял, что это было для меня выйти на состязание с Лесевичем в его благородном «шипении» против политики Министерства народного просвещения, а шансов в этом деле я не имел. <…>
В 1884 г. я уехал в Китай и пробыл там три года и вернулся в Петербург в 1887 году. В это время Лесевич все еще не получил свободы, но ему позволили передвинуться ближе к Петербургу. Он жил в Твери.
По приглашению Владимира Викторовича, направляясь из Москвы в Петербург, я остановился в Твери и прожил у него только день; я должен был спешить в Петербург и потому не мог остаться на более длинное время, чтобы попасть на один из журфиксов тверской передовой интеллигенции, на которых собралось до 50 гостей. <…>
Наконец, ему было разрешено жить в Петербурге. С этого времени мы стали часто видеться и дружба наша укрепилась.
Что послужило первым поводом к заключению нашей дружбы, с твердой уверенностью я не могу сказать. Что я привязался к нему, это мне понятно; я не мог не чувствовать, что он был для меня большим авторитетом, и его благосклонное отношение ко мне постоянно наполняло мою душу признательностью ему. Но какой интерес мог я представлять для него? Занятия мои наукой не могли быть для него в такой степени привлекательны, чтобы искать моего знакомства, в особенности в начале нашей дружбы.
Может быть, его тянуло к нам, ко мне и к Александре Викторовне, сходство наших брачных правил. Семья Лесевичей была одной из самых прочных на свете.
Вечный мир царствовал в ней как контраст с нравами окружающей Лесевичей литературной братии Петербурга. Вокруг происходили ломка и крушения, а семейный корабль Лесевичей благополучно проходил мимо рифов.
