Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс
Итак, ключевой момент философии любви Соловьева заключается в следующем: признание другого предполагает не просто разделение его мнений, убеждений и идей. Человечество состоит не из ангелов, а из человеческих тел. Следовательно, человеческое общество основано не на признании научных или политических идей его членов, а на принятии их тел во всей их материальной реальности. Люди – материальные, телесные существа, а не чистые души. Опыт сексуальной любви учит нас, что признавать человека – значит не только уважать его идентичность и культурную установку, но и принимать его тело со всеми его потребностями и желаниями, включая самые интимные.
Однако, говоря о человеческих телах, Соловьев не имеет в виду эмпирические тела в их фактическом состоянии. Любящий любит не реальное, а, так сказать, потенциальное тело любимого. Или, как сказал бы Кожев, любящий любит не животное тело другого, а его желание. Соловьев пишет:
Бесплотный дух есть не человек, а ангел; но мы любим человека, целую человеческую индивидуальность, и если любовь есть начало просветления и одухотворения этой индивидуальности, то она необходимо требует сохранения ее как такой, требует вечной юности и бессмертия этого определенного человека, этого в телесном организме воплощенного живого духа. Ангел или чистый дух не нуждается в просветлении и одухотворении; просветляется и одухотворяется только плоть, и она есть необходимый предмет любви. Представлять себе можно всё что угодно, но любить можно только живое, конкретное, а любя его действительно, нельзя примириться с уверенностью в его разрушении[40].
Именно в перспективе бессмертия любящие становятся одной плотью и, таким образом, достигают бессмертной андрогинности, о которой говорил еще Платон. Истинный результат половой любви – не ребенок, а эта андрогинность, возникающая вследствие взаимного признания любящих.
Влияние Соловьева прослеживается в интерпретации Кожевом гегелевского анализа любви. Гегель не считает, что любящие достигают совершенства в бессмертном союзе, – по его мнению, возможность разлуки в результате смерти одного из них делает такой союз невозможным. Совершенный союз любящих достигается в ребенке. Кожев цитирует ранний фрагмент Гегеля:
Но любовь стремится снять (aufzuheben) эту различенность (Unterscheidung), эту возможность, [понятую] как чистую (blosse) возможность, и воссоединить само смертное (Sterbliche), сделать его бессмертным… И таким образом имеются некоторые (Einige), разделенные и воссоединившиеся (Wiedervereinigte). Соединившиеся разделяются снова, но в ребенке само соединение (Vereinigung) пребывает уже нераздельным (ungetrennt worden)[41].
Кожев поясняет:
Гегелю какое-то время казалось, что как раз Любовь составляет собственно человеческое в существовании Человека и что, описав взаимоотношения влюбленных, он впервые опишет Диалектику этого существования, отличающую его от существования чисто природного. Описать Человека в качестве Влюбленного означало в то время для Гегеля описать Человека в его собственно человеческом проявлении и по существу отличным от животного[42].
Кожев подчеркивает, что для Гегеля любовь человечна в той мере, в какой она является любовью не к мужчине или женщине, как они есть, а к ним как к действующим – борющимся или трудящимся. Интересно, что Кожев описывает здесь конфликт между любовью как признанием и животной любовью, составляющий основной сюжет романа Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», в котором общество исповедует религию «фордизма» (вместо «О Господи Боже!» его члены восклицают: «О Господи Форде!»). Дикарь Джон, выросший в резервации за пределами нового фордистского мира, пытается завоевать любовь фордистской девушки с многозначительным именем Линайна (Lenina), совершая героические подвиги: он хочет быть признанным ею. Но Линайна готова отдаться ему просто потому, что он ей нравится, и она не ждет от него никаких особенных действий самоотрицания. Джон, однако, отвергает эту незаслуженную любовь: он, подобно Кожеву, понимает любовь как признание и не желает любви без признания. В итоге он кончает жизнь самоубийством – не потому, что его любовь отвергнута, а потому, что она принята на животном уровне, что ниже его человеческого достоинства[43].
Однако позднее, пишет Кожев, любовь перестает быть для Гегеля критерием человечности человека.
В «Феноменологии духа» Любовь и стремление к любви обернулись Желанием признания и Борьбой не на жизнь, а на смерть ради его удовлетворения и всем прочим, что из этого проистекает, а именно Историей, которая заканчивается явлением обретшего удовлетворенность Гражданина и Мудреца. Взаимное Признание Влюбленных здесь стало общественным и политическим Признанием, которого добиваются посредством Действования. И «феноменальная» Диалектика здесь описывается уже не как диалектика любви, но как историческая диалектика, в которой действительность (Verwirklichung – «осуществление», «становление действительным») Признания в половом акте и ребенок, упомянутые в последней фразе приведенного отрывка, заменены обретением его в ходе Борьбы и в процессе Труда, а также историческим прогрессом, завершающимся явлением Мудреца[44].
Чуть ниже Кожев делает сексуальную метафору еще более явной: «Наконец, „воссоединение“ и „воссоединенное“ – это уже не половой акт и не ребенок, а достигший удовлетворенности Гражданин и Мудрец, „синтезирующий“ в себе Господство и Рабство и являющийся конечным продуктом всей исторической эволюции человечества в качестве завершенной целостности „диалектического движения“ Борьбы и Труда».
Как и в философии любви Соловьева, ребенка здесь снова заменяет андрогин, объединяющий любящих в одну плоть. Только на сей раз андрогин – мудрец – представляет собой сочетание не мужчины и женщины, а воина и рабочего, ставших «одной плотью». По Соловьеву, андрогин – мудрец, потому что он преодолевает разделение между мужским и женским. Соловьевский андрогин воспроизводит союз Бога и Софии, или небытия и множественности человеческих жизнеформ. Андрогин-мудрец Кожева реализует союз Господина как представителя небытия, или смерти, и раба/рабочего как представителя искусственного мира человеческих жизнеформ, созданных трудом. Кожев постулирует «всеобщее и однородное Государство» в конце истории. Это государство населено гражданами, и некоторые из них являются мудрецами. Эти граждане суть политические андрогины – полугоспода, полурабочие. И именно в политической андрогинности, согласно Кожеву, состоит истинная цель исторического процесса – процесса, который преодолевает разделение между воинами и рабочими и ведет к их союзу не просто в государстве, а в единой плоти.
5
Райский труд
Этот союз можно
