Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура
Министерство предписывало превращать эти часы в суммарное количество рабочих дней, основываясь на вышеупомянутой метрике трудоспособности[155]. Данная категория, впервые появившаяся в японском языке как перевод выражения экономиста Николаса Пирсона «усердие и трудоспособность работника», была позже изменена на «емкость труда» в работе 1958 года авторства Оцуки Масао, преподавателя Сельскохозяйственного факультета Университета Киото, называвшейся «Бухгалтерский учет для семейной фермы»[156]. Такая категоризация присваивала разную ценность производительности труда каждого члена домохозяйства в зависимости от пола, возраста, дееспособности и региона проживания. Она служила коэффициентом для конвертации реально затраченного рабочего времени каждым домочадцем в скорректированные данные, показывающие суммарное количество отработанных дней. В опросе 1921 года благодаря этой конвертации вывели средние показатели оплаты труда в день по типу домовладения, т. е. в соответствии с его чистыми сельскохозяйственными активами[157]. Учет всех видов труда с использованием абстрактного часа сгладил различия между качеством и интенсивностью различных работ, выполнявшихся членами домовладения, а категория производительности труда теперь применялась для оценки рабочего времени в зависимости от пола и возраста каждого домочадца. Рабочий дневник показывает, что японские женщины, которые трудились непропорционально много для социального воспроизводства, а также вели финансовые дела хозяйства (которые в опросе классифицировались как «работа по дому»), не оценивались на равных с мужчинами. Судя по методике расчетов, использованных в опросе, производительность женского труда составляла в лучшем случае 80% от мужского.
Б. ТЕТРАДЬ ДЛЯ ЗАМЕТОК
В этой тетради респонденты могли кратко описывать важные дела, которыми занимались члены домовладения. Уже знакомая нам семья в 1921 году перечисляет 122 пункта, которые дали министерству возможность увидеть социально-экономические перипетии, происходившие в жизни домочадцев[158]. Например, мы узнаем, что семья оплачивала шлифовку выращиваемого ей риса, покупала сладости к первому походу своего младшего внука в синтоистский храм, занимала средства для покупки древесного угля, возила дрова собственной заготовки на продажу в город, иногда нанимала няню, продавала куриные яйца (достаточно регулярно), наняла двух женщин для помощи в сборе чая, сдавала корову в аренду соседу, закупала листья шелковицы для шелкопрядов и приобрела в рассрочку «западный» станок для плетения канатов.
В. КАССОВЫЙ ДНЕВНИК
В журнал ежедневного кассового учета вносились подробные данные о денежных расходах и доходах, которые разбивались на «связанные с сельским хозяйством», «работу по дому» и «прочие». Эти записи предоставляли министерству информацию о финансовых взлетах и падениях домовладения в течение года – здесь видим подарки гостям, счета за электричество, сладости в благодарность, депозиты на многочисленных банковских счетах, открытых на двух сыновей хозяина, сигареты, налоги, отправка письма через почтовое отделение, доход за помощь в транспортировке риса, подарки соседским детям и помощникам по хозяйству, получали доходы от инвестиций в рыбную промышленность и пр. За 1921 год данное домовладение предоставило всего 478 записей за 222 дня[159]. Этот детальный отчет о доходах и расходах дал чиновникам беспрецедентный доступ к каждодневной жизни разных членов домовладений, уравняв все финансовые транзакции – неважно, было это 20 сэн[160] соседскому ребенку или восемь иен деревенского налога – в одной категории «денежные операции».
В кассовом дневнике не было категории «заработной платы» или чего-либо подобного. Зато была компенсация членам семьи за работу на рисовых плантациях, в поле или дома, которая записывалась как «выплата». В течение календарного года общая сумма компенсаций, выплаченных домочадцам, составляла 78,5 иены, из которых 41 иену (52%) получил 20-летний младший сын. Старший сын получил 25 иен, а его жена – 11, десять из которых – в качестве единоразовой выплаты перед возвращением в родительский дом на январские каникулы. Главе дома единоразово выплатили полторы иены в августе на посещение буддистского празднования. Само существование этой категории выплат, записывавшихся как «прочие расходы» и делавшихся не за сделанную работу, а в качестве одноразовых подарков из запасов хозяйства, нивелировало идею о том, что работу членов фермерских хозяйств нужно считать оплачиваемым трудом – именно в тот самый момент, когда организации арендаторов выдвигали это требование в своей борьбе. Воспользовавшись тем, что количество переработок увеличивалось, а потребления – уменьшалось, государство стало считать затраченное членами домохозяйства рабочее время неоплачиваемым и потенциально неучитываемым.
Деятельность не-членов семьи домовладельца также заносилась в ежедневный кассовый журнал. Рабочее время и выплаты постоянным и сезонным работникам, а также поденщикам и проживающим в доме помощникам тщательно записывались, но их расходы нигде не учитывались[161]. При том что эти люди являлись неотъемлемой частью хозяйства, их потребление, ежедневная активность и благополучие не представляли никакого интереса для министерства. Опрос фермерских хозяйств делал имплицитное заявление: те, кто работал на чужие семьи, считались не полноправными активными участниками экономического процесса, а простыми исполнителями – как скот и другие животные, игравшие второстепенную роль в чужом домохозяйстве. Их судьбы еще более туманны, потому что учетные формы не требовали никакой другой информации, кроме как об их рабочем времени, классификации, половой принадлежности, работоспособности и условий компенсации.
Тотальная война и исчезновение работы по дому
Категория «работа по дому», точное определение которой прояснилось между двумя войнами, полностью исчезает из пятой редакции опроса фермерских хозяйств с 1 марта 1942 года. В том же году для сбора данных ввели единый «Лист учета сельскохозяйственного управления и счетов домовладения». Новый формат позволил собрать в сжатой форме только самые важные данные, которые требовались министерству от фермеров в пору тотальной войны. Таким образом, всего за два десятка лет опросы помогли государству превратить аграрные деревни в поставщиков ресурсов для военной машины, концом которой должна была стать либо полная победа, либо полное уничтожение. Отмечая данный эффект бумеранга, хочу добавить, что ойкономический проект по защите мелких фермеров стал возможен только благодаря гиперэксплуатации или вытеснению расово и гендерно дискриминируемых жителей и коренных народов Японской империи. Их истории напрочь отсутствуют в анализе любых текстов о «японском фашизме в сельской местности», потому что этих людей игнорировали и продолжают игнорировать,
