Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

На другой день утром мисс Вильямс сказала мне, что это последний день жизни моей жены. Я приготовился. Когда наступил час, Кашкаров сказал мне, что Александра Викторовна умирает. Она тяжело дышала. Я встал вплотную к кровати и крепко скрестил руки, чтобы дисциплинировать свои нервы. Только два последних вздоха она произнесла со стоном.

Она умерла в такую пору своей жизни, когда не потускнели еще для нее краски природы, не потеряли интереса проявления общественной жизни. Из Сычуани во время последней нашей поездки она писала своим родным в Самаре письмо, в котором, описывая одну сычуаньскую долину, она с восторгом преклонялась перед чудным творчеством природы.

Когда человек проходит жизненный путь с товарищем под руку, с которым делится своими мыслями, откровениями и проектами, получает от него одобрение или иногда даже дань восхищения, он бессознательно свыкается с представлением, что все, что он делает для прогресса человечества, он делает в интересах своего друга. В этом друге он имел представителя того человечества, для которого трудился; по тому, как этот друг встречает его замыслы, он судит, как его мысль встретят и в остальном мире. Потеря друга делает его жизнь половинчатой: между ним и остальным миром образуется пропасть. Он будет работать по установившемуся шаблону, но не видя той цели, которая так осязательно была прежде перед глазами. Идея о человечестве слишком абстрактна: чтобы служить и любить, нужно иметь перед глазами нечто конкретное. Тогда хочется, чтобы, по крайней мере, нашелся другой человек, который бы понял значение претерпенной утраты.

Мне очень хотелось поскорее добраться до Ханькоу. Тут есть русские люди; может быть, найдется уютное кресло и ласковая речь русской женщины. Русская колония в Ханькоу отнеслась ко мне с большим участием, они предложили принять на свой счет похороны, если соглашусь похоронить покойницу в Ханькоу, обещали поставить на ее могиле приличный памятник и надарили мне чаю.

Я был тронут этими выражениями сочувствия, но от погребения в Ханькоу отказался; я боялся, что в старушке, матери моей жены, погребение ее дочери в языческой стране вызовет огорчение.

Тогда русские в Ханькоу взяли на свой счет доставление гроба с останками Александры Викторовны от Ханькоу до Кяхты, где, на краю русского государства, я предложил предать их земле.

Но русские в Ханькоу не могли мне доставить того, что мне тогда исключительно было нужно, – душевного контакта. Мой ум сверлила мысль, что если б я сразу принял решение идти к Голубой реке, я бы, может быть, вывез бы Александру Викторовну живой в Пекин. И когда в городе Чуньцзин на Голубой реке английский миссионер пришел к моей лодке и что-то сказал в мое утешение, я сказал ему, что я убийца своей жены. Он обнял меня и прижал к своему телу. Это согрело мою душу, но все-таки это было не то, что свидетельствовало только, как хорошо выработана у английских братьев милосердия манера обращения с своими клиентами. <…>

На всем пути <…> до Петербурга я слышал выражения соболезнования. Но они мало мне помогали, а шаблонные фразы даже вызывали раздражение. Были, однако, письма, которые имели способность проникать до самой глубины души. Моя приятельница А. Д. Чарушина[265], о которой можно сказать, что она умела «любить ближнего», написала мне по поводу смерти Александры Викторовны, что, когда умрет человек, всегда чувствуешь себя виноватым перед ним.

Эти слова могли быть продиктованы только сердцем, которое неравнодушно выслушало печальное известие.

«Д. А. Клеменцу. 4 мая 1893 г., Тарсандо.

Наконец-то я получил от Вас письмо, дорогой Дмитрий Александрович, и был очень им обрадован. Спасибо за известия об иркутской деятельности. Так бы и вырвался к Вам, чтобы примкнуть к Вашему кружку. Особенно сильно это желание теперь, когда мы сидим в своем «прекрасном далеке», угнетенные духом, как люди, заключенные в тюрьму.

Только мы приехали в Да-цзянь-лу… неожиданно Александру Викторовну постиг нервный удар, она потеряла способность владеть языком, а также обеими конечностями, хотя и не потеряла сознания. Этот припадок продолжался около четверти часа. Это событие всех нас чрезвычайно напугало. Я думал, что она уже не возвратится совсем к умственной деятельности.

В настоящее время она ничего, бродит по квартире, читает, рисует и пишет, но чувствует сильную слабость. Умственная работа быстро утомляет ее ум, то же самое и с физическими силами, сходит в дом католического епископа, не более 40 сажен от нашего, и уже валится в постель от утомления. Такие обстоятельства заставили меня отказаться от первоначального плана – подняться на высокое гималайское плоскогорье, у окраины которого мы теперь живем, и провести там целое лето до конца августа. Я решился остаться в Да-цзянь-лу на полтора месяца, чтобы дать отдохнуть Александре Викторовне, а в Батан отпустил Кашкарова одного.

Наше положение удручено еще тем, что мы должны чуть не на каждом шагу бороться с местными предрассудками. Хотим сменить квартиру на другую, более приятную, хозяин дома справляется у гадателей, выпадает, что ему наше перемещение не сулит добра, и он начинает оттягивать наш переезд. Нанимаем человека в слуги, он очень нам нравится по первому знакомству, но гадатели говорят, что ему не следует рисковать своим счастьем, и в день, назначенный для его окончательного поступления на нашу службу, он отказывается.

Добиваемся свидания с местным тибетским князем, получаем известие, что он и сам жаждет нас увидеть, или вернее, увидеть наши вещи, вероятно, в расчете некоторые из них получить в подарок, но звезды убеждают его воздержаться от свидания с нами под угрозой, что болезнь, которою он страдает, усилится.

Если путешественник расположит свою палатку в вершине долины, вблизи снежных полей, его гонит оттуда начальство – все население встревожено, не обиделась бы гора на такую дерзость и не выместила бы свою злобу на местном населении, наслав на него какое-то несчастье.

Вот в этакой-то тюрьме, окруженные стенами непреодолимых суеверий, поневоле ужасно захочется домой, в Иркутск, особенно же после таких известий, что у Вас там теперь работа идет успешно, а в обществе есть сочувствие (по крайней мере в некоторых его представителях, вроде милейшего Митрофана Васильевича). Мы здесь с Кашкаровым часто обращаем свои умственные взоры на мавританское здание в конце Большой улицы, а телесные взоры на фотографический снимок с него, который он возит с собой.

Мы не забываем Вас, и нет, нет, да что-нибудь и приобретем для Вашего музея. Он покупает более какие-нибудь шкурки или плоды, стручки, орехи и пр., а у меня потихоньку копится