Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс
Эта странная идея играла ключевую роль в философии Соловьева и оказала сильное и продолжительное влияние на русскую философию XX века. Ясно, что Соловьев почерпнул концепцию живого мира идей из чтения Платона. Но он не заимствовал платоновскую концепцию вечных идей, а скорее воспользовался структурой диалогов Платона как моделью для своего метафизического мира идей: каждый участник платоновских диалогов представлял свою идею, которая была прямым выражением его личности, – и так же Соловьев понимал мир идей как таковой. Другим источником такого понимания идей и их живых носителей послужили для Соловьева романы Достоевского, основанные на той же платоновской модели. Каждый герой Достоевского выступает носителем определенной идеи и пытается реализовать ее в вербальном и практическом противостоянии своему социальному окружению.
Этот мир живых идей, или, если угодно, метафизическое человечество, Соловьев называл «Софией» – гностическим, мистическим именем божественной мудрости. Для Соловьева София – не абстрактное понятие, а реальное единство мира живых идей. Эти живые идеи суть идеализированные люди – идеализированные не в том смысле, что они представляются лучшими, чем они есть на самом деле, а потому, что рассматриваются в первую очередь как носители определенных идей (взглядов, мировоззрений, идеологий). Можно сказать, что тело Софии состоит из всех возможных жизнеформ – личностей, воплощающих все возможные человеческие идеи и точки зрения. Историческое человечество в каждый момент своей эволюции воплощает лишь фрагмент тела Софии. София – живое априори всего человеческого знания. В то время как гуманитарные науки изучают и интерпретируют конкретные моменты человеческой истории и, следовательно, конкретные конфигурации жизнеформ и соответствующих идей, тело Софии включает их все, в том числе виртуальные жизнеформы и идеологии, которые никогда не были и, возможно, никогда не станут частью реальной человеческой истории. Только Богу под силу познать Софию, человечество же может лишь стремиться к такому знанию. А знание Софии – это единственное истинное знание, поскольку оно является не просто позитивистским знанием природы, а истинным знанием Другого (Другого относительно Бога), в котором пребывает человечество во всех своих возможностях, как сумма всех возможных человеческих идей и жизнеформ.
Между Богом и Софией существуют отношения любви – они, по словам Кожева, составляют идеальную пару[34]. Будучи чистым самосознанием или чистым ничто, Бог нуждается в признании Софии: Он жаждет желания Софии. Однако история любви между Богом и Софией не безоблачна. Как пишет Соловьев, в какой-то момент вечности или времени (в этом контексте трудно провести различие между ними) София покинула Бога и теперь проходит долгий процесс возвращения к Нему. Дисгармония в эмпирическом человеческом мире, по Соловьеву, в конечном счете восходит к этому падению Софии, которое привнесло хаос и раздор в метафизическое – и, соответственно, также в эмпирическое – человечество. Когда люди борются между собой не за свои «животные» или «природные» потребности, а за свои идеалы, верования и убеждения или, как сказал бы Кожев, за свое признание, то эта эмпирическая борьба отражает борьбу и конфликты внутри метафизического человечества. А борьба внутри метафизического человечества есть следствие Падения Софии – ее отдаления от Бога. Человеческие жизнеформы вступили во взаимный конфликт, явившийся, так сказать, результатом их «смещения». В изначальном теле Софии все человеческие верования, убеждения, религии и идеологии сосуществуют в гармонии, потому что все соответствующие личности имеют каждая свое определенное место и не мешают друг другу. Однако, если эта гармония искажена, индивидуальные жизнеформы вступают в конфликты, в которые вовлекаются также эмпирические люди, эти жизнеформы разделяющие. По словам Соловьева, человеческую историю можно понимать как отражение медленного возвращения Софии к единству с Богом. Это возвращение не означает, что какие-то идеологии победят другие. Каждая идеология – вместе с ее человеческими носителями – найдет свое место в гармоничном целом.
В самом деле, если предположить, что каждая идея есть идея другого человека с другой жизнеформой, то невозможно сказать, что та или иная идея неверна и должна быть отвергнута: даже если эта идея неверна для меня, она принадлежит кому-то другому и составляет неотъемлемую часть другой жизнеформы. Следовательно, отвергнуть идею означает объявить войну другой жизнеформе. Ненасильственное обсуждение, способное привести к принятию или отклонению тех или иных идей в соответствии с их «истинностью», – не более чем иллюзия. Не существует нейтральных идей, которые могли бы быть объективно верными или неверными. Никакая идея не может быть принята как истинная или отвергнута как ложная – идею можно только понять, то есть согласовать с конкретной жизнеформой ее реального или потенциального носителя. Столь тесная связь между идеями и соответствующими им жизнеформами означает, что никакое честное и мирное соревнование идей непредставимо. Если я отвергаю определенную идею, значит, я отвергаю также носителя этой идеи и его жизнеформу. Всякое столкновение идей ведет к войне между их носителями. Идеи следует не принимать как истинные или отвергать как ложные, а признавать – то есть уважать их как проявления определенных форм человеческой жизни. Поскольку каждая такая жизнеформа есть часть Софии, она должна найти свое место в обществе, которое стремится приблизиться к софийному единству как своей идеальной форме.
Понимание идей как соответствующих определенным жизнеформам недалеко от понимания их как соответствующих определенным классам и социальным группам. Другими словами, эта странная идея связывает Соловьева с марксизмом и многими другими, более поздними философиями и теориями культуры. Ведь марксизм также отвергает возможность нейтральных идей – все идеи имеют определенное классовое происхождение. Конечно, марксизм – это революционная философия; он не боится разрешения идеологического конфликта посредством революционной войны, которая приведет к уничтожению буржуазных жизнеформ вместе с соответствующими им идеями. Однако Соловьев стремится оставаться верным Софии, а она включает в себя все жизнеформы – прошлые, настоящие и будущие. Так что его программа – не революционная, а реформистская. Соловьев хочет реформировать институты общества, в котором живет, дабы они признали легитимными все возможные идеи и жизнеформы. В этом смысле его отношение к политике очень близко к тому, что сегодня обычно называют «политикой идентичности». Политика идентичности тоже объясняет различия между отдельными идеями и культурными установками указанием на различия в идентичностях их носителей – гендерных, расовых и т. д. Подобно соловьевской софиологии, политика идентичности направлена не на устранение «доминирующих» идентичностей, а на признание
