Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

так охотно ставят вместо фигуры в рост — бюсты или аллегорические нагие группы в драпировках, а не в штанах и сапогах. Вспоминаю, что в своих воспоминаниях Мертваго сказал о Барклай-де-Толли, что тот был умен, честен, талантлив, но характером походил скорее на вдову министра, чем на министра, да еще военного. Помню, как обрадовала меня эта шутка, единственная во всей строгой книжке, и как понравился мне сам тихий и деликатный министр среди солдафонов. Но вот трамвай пришел все-таки, и я доехал до улицы Плеханова. В доме шестьдесят помещается вышеупомянутое учреждение. Во вторник я был там в первый раз вместе с Кошеверовой и Тамарой Жежеленко. Для сценария о детях-туристах, который я собираюсь писать, устроена была встреча с директором детской туристской станции и с директорами баз, приехавшими в Ленинград на слет или в гости — я не выяснял. Я узнал необыкновенно много интересного. Слишком много. Всегда, когда касаешься настоящего материала, то все благодаря подлинности своей кажется одинаково полноценным. Сегодня я попросил сотрудниц станции дать мне дневники и стенные газеты. Экспедиция на плотах по реке Оредеж показалась мне самой подходящей для фона будущего сценария. Я прочел пять их стенгазет, дающих полный отчет о поездке. Написаны они толково и, как подобает отчету, — отчетливо. Просидел там почти весь день. Записал все.

13 октября 1950

Сегодня, как я и предполагал, денег пришло мало, пятьсот рублей. Не только что долгов не раздать, а и не дожить до новой получки. Давно меня так не зажимало. Тем не менее день прошел до того людно и шумно, будто праздничный. Одних гостей перебывало пять человек[44]: Таня Чокой, Таня Герман, Кошеверова, Уварова, Колесов. Телефон звонил непрерывно и все по делам малоинтересным. Это вечером. А днем я был в управлении, где получил причитающуюся мне вышеупомянутую сумму денег. Затем вместе с Чирсковым отправился в райком партии. Куйбышевский райком. Куда мы, беспартийные, были приглашены на обсуждение репертуарных планов театров данного района. Мы представляли секцию. Я в первый раз присутствовал на заседании бюро. Продолжалось оно три с лишним часа. Вивьену досталось за беспечность[45], Бурлаченко — за недостаточно быструю перестройку театра, Чирсков поссорился с Коркиным, и все это было интересно и ново для меня. Выступления были, во всяком случае, деловые. Придя домой, я застал у нас Таню Герман. В дальнейшем пришли и остальные гости. Звонила Берггольц, звала меня и Колесова к себе, но уйти было невозможно. Около часа гости разошлись. Все думаю о сценарии и не знаю, как его строить, чтобы не перегрузить и не переоблегчить. Почему-то, когда я был в Новом театре, меня до тошноты раздражал поддельно простой актерский тон. А впрочем, попробуем. В кино актеры научились разговаривать по-человечески. С понедельника уже мы тут, и я устал с непривычки. За один только сегодняшний день я перевидал больше народу, чем в Комарово за месяц, а подумать удалось только сейчас, в два часа ночи, да и то голова как в тумане. Обычная городская история: каждый день занят с утра до вечера, проходит год — и видишь, что ты ничего не сделал. Завтра мечтаю уехать, хотя не знаю, что делать с деньгами: надо платить за дачу за последний квартал, надо платить за телефон, молочнику — просто беда! Я отвык сидеть без денег.

14 октября 1950

Я один в городской квартире. Катюша уехала в Комарово двенадцатичасовым поездом, а я проводил ее, зашел в Союз, потом к Тане Герман, потом в магазины и домой. Сейчас половина третьего. Пятнадцать минут назад я позвонил Кате, узнал, что она доехала благополучно, зажег газовую колонку, вдруг звонок: «Вас вызывает Комарово». Я испугался. И тут же слышу радостный Катюшин голос: «Мы выиграли тысячу рублей!» Вот чудеса-то! Теперь мы обернемся. В четыре у меня заседание, после чего и я надеюсь выехать в Комарово.

21 октября 1950

Ну вот и проходит пятьдесят четвертый день моего рождения. С утра Катюша и Мотя[46] за работой. Точнее — со вчерашнего дня. Катюша обожгла себе палец вчера, когда пекла листы для наполеона. Потом уронила один из листов на пол, и он рассыпался на куски, которые съела Томка робко, не веря своему счастью, потому что до этого всякая [ее] попытка обнюхать тесто пресекалась. Потом Мотя роптала на то, что мы приобрели цыплят неощипанных. Когда их ощипываешь, то перо выдирается с кожей. Я видел тревожные сны. Проснулся — и первое, что услышал, — ворона кричит, а первое, что увидел, — дождь идет. Смутное ожидание счастья исчезает, хотя все домашние поздравляют меня. Пишу до половины второго, после чего мы идем встречать Кошеверову. Она читает мне отрывки из дневников ребят-туристов для сценария. Получаю телеграмму от Елены Александровны[47], говорю с нею по телефону, узнаю, что она приедет в половине шестого. Идем в начале четвертого с Надеждой Николаевной за грибами в лесок по дороге к поселку академиков. Грибов неожиданно много — сначала только сыроежки. Потом начинают попадаться моховики. День серый, холодный, но грибов все больше, и мне делается веселей. Минуем проволоку, ищем грибы на склоне горы, спускаемся к маленькому озеру, или пруду, с островком, на котором растет береза. Желтые листья на березах даже в серый день кажутся освещенными солнцем среди темных елей. (Дня два назад видел на склоне оврага березу. Листья ее осыпались на лапы растущих у ее подножия елок. Светило солнце. Казалось, что елки украшены.) От озера снова поднимаемся вверх, и я нахожу белый гриб! Сетка с грибами полна — маслята, моховики, сыроежки, горькуши. Приходит Пантелеев[48]. Глубоко задевший меня разговор о пьесе «Медведь», которую я дал ему почитать вчера. Задело меня то, что он сказал: «В пьесе, как и в тебе, мне многое нравится, а многое и не нравится». День рождения делается серым. (Да! Еще до встречи с моим зоилом я поскользнулся и упал на крутом склоне, что считаю плохой приметой.) Ну а потом гости обедали и играли в карты. Звонила из Москвы Наташа. Как смеет Пантелеев, с которым я обращаюсь бережно, как со стеклянным, так говорить! В пьесе, видите ли, есть «шутки ради шутки», «дурного вкуса» и так далее. Значит, и в жизни я ему кажусь таким.

22 октября 1950

О пьесе Пантелеев может говорить, что ему угодно, а я с