Дневник о неважном. Семейное дело Жеки Суворова - Лада Валентиновна Кутузова

– Обещают операцию в июле сделать, – сообщил Платон. – Перенесли с осени.

Они обрезали старую малину, отсекли секатором лишние ветки у смородины и крыжовника. Перчатки помогали, но не совсем – руки были исцарапаны, так что пришлось обрабатывать раны перекисью водорода. Мама Платона в это время вымыла окна в доме, а отец пропылесосил полы. После занялись шашлыком.

В шашлыке главное – правильно выбрать мясо, а потом замариновать его. Но готовка тоже важна, чтобы мясо сверху не обгорело и пропеклось изнутри, но при этом осталось сочным. Поддержать жар от углей – чтобы был ровным. Потушить пламя при необходимости или, наоборот, раздуть. Потому Дан и Платон следили за шашлыком в четыре глаза.

Картошку запекли в углях, предварительно обернув в фольгу. Мама Платона нарезала салат из свежих овощей и открыла банку с оливками. Дан отмахнулся: какой салат, какие оливки! Да и картошка не нужна. Мясо! Как же он соскучился по шашлыку. Ему казалось, что он один успешно справится со всем мясом, но наелся он на удивление быстро.

Потом они с Платоном вновь отправились гулять. Смеркалось, на улице зажглись фонари. Своими лунными лицами и сутулостью они походили на Безликого – Каонаси из «Унесенных призраками».

– Тебе нравится на даче? – спросил Дан.

Платон пожал плечами:

– Привык. Родители купили домик, когда я родился. Ну знаешь все эти причины – свежий воздух и солнце…

– Знаю. Я раньше на все лето уезжал к родителям отца. Но у них коттедж со всеми удобствами.

– А почему перестал?

Дан ответил не сразу.

– Родители с ними несколько лет назад поругались. Не знаю из-за чего. Мне не говорили. Ну и я ездить перестал.

– А ты при чем? – не понял Платон. – Не с тобой же ругались.

– Откуда я знаю?

Дан, конечно, догадывался, в чем дело. Ему просто не хотелось посвящать в это Платона. Он слышал краем уха, как отец возмущался по поводу квартиры: его родители отписали ее в пользу дочери, отцовской сестры. Но самого Дана это не трогало: ну отписали так отписали. В тринадцать лет это не особо заботит. Он даже не огорчился, что поездки прекратились. Ему всегда казалось, что двоюродных брата и сестру бабушка с дедушкой любят намного больше. Самому Дану и с родителями было неплохо, да и в городе полно своих радостей.

Теперь же и отец отдалился.

Платон будто услышал его мысли:

– С отцом не помирился?

Дан отрицательно помотал головой.

– Ну и зря.

Дан промолчал. Ничего не зря! Если бы отцу было нужно Данино прощение, он мог бы приехать и на коленях об этом попросить. Ну пусть не на коленях, но сделать что-то, чтобы Дан захотел ему поверить! Но отец сдался после нескольких жалких попыток. А сам Дан звонить не станет! Вот еще.

Ночью отцу Платона стало плохо. Дан проснулся от суеты – на кухне горел свет, слышалось звяканье посуды.

– Я скорую вызову, – сказала мама Платона.

– Не надо, сейчас пройдет. Лекарства должны подействовать. Да и что они сделают?

Отец Платона надсадно закашлялся, затем кашель перешел в хрип. Дан лежал и не знал, что делать. Предложить помощь? Вряд ли она нужна. Но он все же встал.

Платон был возле отца. Дан в нерешительности застыл в проеме двери.

– Извини, что разбудили, – произнесла мама Платона.

– Да все нормально, – ответил Дан. – Что-нибудь надо?

– Мне уже полегчало, – отец Платона попытался улыбнуться. На его лбу выступила испарина, лицо приняло синюшный оттенок, а под глазами образовались круги.

Дан почувствовал, что он лишний:

– Тогда я пойду.

Уснуть не смог. Как тут уснешь, когда совсем рядом человеку плохо? И помочь ничем не можешь. Минут через пятнадцать вернулся Платон.

– Вроде лучше стало, – сообщил он.

– У него часто так?

– В последнее время да. Поэтому и операцию передвинули.

Дан думал, что промается до утра, но после слов Платона вырубился быстро. Спал он долго – ночью пошел дождь, поэтому все встали поздно. И делали вид, что ночью ничего особенного не произошло, но Дан замечал обеспокоенные взгляды, которые Платон бросал на своего отца. После завтрака решили возвращаться в Москву. Хотя отец Платона и уверял, что он как огурчик, но мама воспротивилась. За руль села она. Обратно доехали без пробок, дорога была пустая.

Идти между праздниками в школу не хотелось. Дан с трудом встал в четверг, пришлось делать себе кофе. Ну почему мама такая принципиальная? Могла бы дать сыну отдохнуть, тем более годовую программу они прошли, теперь одно повторение материала. С другой стороны, в школе было неплохо. Народу значительно уменьшилось, многие разъехались. Ксана махнула с родителями в Элисту, Кар – в Таиланд. Из компании были лишь он и Понч, а от всего класса – половина.

Первым уроком шла литература, вела ее Людмила Георгиевна, очень принципиальная и язвительная. Дан уже пару раз почувствовал на себе остроту ее шуточек, когда, по мнению Людмилы Георгиевны, он не особо тщательно подготовился к уроку.

– Смотрю, сегодня не все в сборе? – она оглядела класс. – Весна косит наши ряды, Ковалев? – обратилась Людмила Георгиевна к Пончу.

– Да, Людмила Георгиевна, – отрапортовал он.

Дан уже заметил, что Понч относится к учительнице с трепетом. И часто они на пару обсуждают какую-нибудь книгу, оставив класс немыми слушателями.

– Ну и что мне с вами делать? – вздохнула Людмила Георгиевна. – У вас же все мысли о другом. Давайте хотя бы стихи о любви почитаем. Олейников, начнем с тебя.

Дан заметался: а почему он? Он и не помнит никаких стихов.

– Можно я свои прочту? – решился Дан. А почему бы и нет, в конце концов? Новый класс, новая жизнь. Пора перестать скрывать ото всех, что он сочиняет стихи.

– А классики тебе чем не угодили? – удивилась Людмила Георгиевна. – Ладно, читай.

– Сердце играет со мной в аритмию.

При виде тебя оно замирает.

Бьется так редко, едва – мама миа!

Миг, и очутишься в радужном крае.

Сердце резвится с тахикардией.

С американских горок съезжая.

Волосы, видишь, серо-седые!

Точка. Вторая. И вдруг запятая.

Брадикардия, стенокардия —

Как это сложно, нелепо и больно.

Я умираю и вновь воскресаю.

Сердце теперь мне неподконтрольно.

Дан думал, что Людмила Георгиевна разнесет его в пух и прах, он и сам не понимал, почему вызвался прочесть свои стихи, которые написал вечером после поездки на дачу