Чудеса в рождественскую ночь - Владимир Федорович Одоевский
Чародейкою зимою
Околдован, лес стоит…
Фёдор Тютчев
– Кто тут? – спросил он, наклоняясь.
– Это я! – послышался слабый детский голосок.
– Гм! Что же ты тут делаешь? – спрашивал рабочий.
– Денежку ищу…
Девочка, стоя на коленях, вся в снегу, смотрела, как спросонок, на стоявшего перед нею великана.
– Какую денежку? – переспросил тот.
– Денежку – трёшник!.. – вяло, как со сна, бормотала девочка, еле ворочая языком. – Хозяйка послала за свечкой… в лавку… дала два трёшника… а я выронила!.. Один трёшник – вот, а другого не нашла…
Девочка разжала кулак и показала на ладони тёмную медную монетку.
– Отчего же домой не идёшь? – сказал рабочий.
– Боюсь!.. Хозяйка опять станет бить… – пролепетала малютка.
– Ну, будет толковать! Тут и я с тобой, пожалуй, замёрзну… Вставай-ка! Живо! Пойдём ко мне! – заговорил великан, поднимая девочку на ноги и отряхивая с неё снег. – Идти-то можешь? – спросил он, посмотрев на неё.
– Ноги не слушаются… – отвечала девочка, пошатываясь.
– Эх, девка, девка!.. Ну да ладно, как-нибудь до дому доберёмся! – сказал рабочий и поднял её, как пёрышко.
И пошёл он, одною рукою крепко прижимая её к груди, чтобы ей было теплее, а другою опираясь на палку. Ветер с бешенством обрушился на него, словно злясь на то, что у него отняли добычу. Он налетал на рабочего то справа, то слева, то хлестал в спину снежным вихрем, то ударял в лицо и заслеплял глаза.
– Тьфу ты, провал тебя возьми! – не выдержал рабочий, шатнувшись в сторону со своей маленькой живой ношей. – Ведь с ног же, однако, не сшибёшь. Шалишь, брат!..
Девочка широко раскрыла глаза и прислушалась.
– Вишь, сегодня сердит больно, разбушевался на беду, – ворчал рабочий. – Не нашёл другого-то дня! В самое Рождество этакую кутерьму затеял. Да добро! Нашего брата не проберёшь… Мы и в жару не горим, и в стуже не мёрзнем…
– Ты, дяденька, с кем же разговариваешь? – спросила девочка, высовывая из-под рваного платка кончик своего красного носа.
– С Ветром Ветровичем говорю! – отвечал великан. – Не всё же ему одному зверем реветь, надо и человеческому голосу свою речь повести…
Миновали они широкую, пустынную улицу, прошли один переулок, завернули в другой и вскоре очутились на берегу речки, почти за городом. Тут рабочий вдруг заметил, что к нему пристала какая-то рыжая, жалкая, лохматая собачонка. Она шла за ним, запорошённая снегом, вся как-то сгорбившись, поджав хвост и низко понурив голову. Так ходят люди, забитые бедностью и горем… Собака шла за человеком, и человек не отгонял её.
На берегу стояло несколько хат, теперь почти совсем занесённых снегом. В одну из этих хат вошёл рабочий, – и рыжая, всклокоченная собачонка шмыгнула за ним. Под конец дороги девочка дремала, и теперь, вдруг очутившись в тепле, она с изумлением раскрыла глаза и увидала себя в чистенькой, светлой комнате. На белом деревянном столе горела жестяная керосиновая лампа. Новые бревенчатые стены были не оклеены и пахли ещё сосновой смолой. Лавки и два-три жёлтых стула стояли в комнате. На стене висели календарь, небольшие часы и какая-то дешёвенькая раскрашенная картинка, а в переднем углу – образ. Маленькая дверь вела за перегородку в кухню. В кухне стояла большая русская печь и одной стеной выходила в комнату, и тут несколько приступочков вели на печь. Кухня оставалась впотьмах; свет из комнаты смутно проникал в неё через дверь и поверх перегородки, на четверть аршина не доходившей до потолка. Рабочий спустил девочку с рук, снял с неё платок и пальто.
– А теперь садись, вон, на приступочек у печки, и разувайся! – скомандовал он. – Валенки-то, поди, мокрёхоньки…
Ты живительной улыбкой… пробуждаешь
К чувствам новым усыплённые сердца!
Пётр Вяземский
Девочка села и лишь только шевельнула ножонками, как валенки моментально сползли на пол.
…Она сидела на приступочке, сложа руки, и пристально, не сводя глаз, смотрела на хозяина. Это был дюжий, широкоплечий мужчина, головой выше обыкновенного высокого роста. Пол дрожал под ним, когда он проходил по комнате.
«Вот такого и Ветер Ветрович не свалит с ног, – подумала девочка и мысленно же добавила: – И хозяйкину братцу не тягаться с ним!..»
Лицо этого великана было чрезвычайно добродушное; по его голубым глазам и по светлой улыбке можно было догадаться, что в этом большом, мощном теле жила чистая, детская душа… Его белокурые короткие волосы вились кудрями и падали на лоб, густая борода его свешивалась на грудь. Ему, казалось, было лет под сорок. Теперь он был в праздничной серой блузе, подпоясанной красным поясом, и в длинных сапогах.
…Он подошёл к девочке и, упёршись в бока своими громадными кулачищами, с весёлой улыбкой посмотрел на неё… Девочка была в ситцевом полинявшем платьице с розовыми цветочками. Ноги были босы. Её тёмные волосы, мягкие, как шёлк, без всякой причёски, падали ей на глаза. Её большие карие глаза, оттенённые густыми и длинными ресницами, смотрели теперь совершенно спокойно, беззаботно, как будто не над нею несколько минут тому назад бушевала вьюга-непогода и не она была на шаг от смерти.
– Встань-ка да походи, а ещё лучше побегай!.. – сказал ей хозяин. – Согреешься отлично… Бежи! Я догонять тебя стану…
Девочка вскочила и побежала по комнате. Конечно, великану трудно было бы не догнать её: не сходя с места, только протянув руку, он мог всюду её достать. Он сделал вид, что бежит, гонится за нею, а сам вместо того топтался на месте, и топтался так ужасно, что в комнате и в кухне всё ходило ходенём.
– Ну, что? Ноги согрелись? Вот и ладно!.. – сказал хозяин. – Садись же опять на свой приступочек, у печки-то тёпленько…
Он вытащил из кармана маленькую, коротенькую трубочку, набил её и закурил.
– А теперь, девчурка, мы станем с тобой разговаривать! – промолвил он, садясь перед нею на скамью и потягивая свою трубочку-носогрейку.
За стенами хаты метелица мела, вьюга бушевала. В хате было тихо, тепло и светло. По временам было слышно, как за печкой сверчок трещал.
Рыжая, косматая собачонка смиренно свернулась у порога и, подрёмывая, одним глазом посматривала порой на собеседников.
III
Девочка уже совсем согрелась, ожила. На щеках её яркий румянец горел, глаза блестели… Теперь, несмотря на свои распущенные волосы, на босые ножонки и на полинявшее платьице, она оказалась очень хорошенькой девочкой… Откинув назад свои растрепавшиеся
