Неуловимая звезда Сен-Жермена - Артур Гедеон
– Ну ты далеко заглянул, – покачал головой Долгополов.
– Ты знаешь: я привык заглядывать далеко.
– Но почему целая пробирка не помогла этому перерождению? – спросил Крымов. – Лилит просчиталась?
– Необходим анализ этого напитка, – заметил Разумовский. – Но тут я бессилен.
– Я знаю, кто сделает самый лучший анализ содержимого, – сказал Антон Антонович. – Тот, кто и создал этот эликсир, по крайней мере, записал его рецепт на бумаге.
– Ваш новый знакомый? Академик Рудин? – Разумовский усмехнулся: – Граф Сен-Жермен?
– Он самый. Утром поедем к нему. А пока мы у тебя отдохнем, если ты не возражаешь.
– Кресло-кровать в кабинете и диван в гостиной к вашим услугам, – сказал Кирилл Кириллович. – Могу себе только представить, как вы ухайдакались за эту ночь. – Он покачал головой. – Но выжили, и это самое главное. Не на щите вернулись – со щитом.
Глава пятая
Злодеи приходят ночью
1
Илларион Савельевич Горчаков спал мирным сном в своем доме, в московской многоэтажке, в давно осиротевшей спальне. Сегодня к нему приехал сын с подругой. Отужинали, наговорились, вспомнили много чего. А потом он отправился спать.
Во сне он высвистывал тяжелые низкие трели. Чмокал губами, иногда ворочался, то отбрасывал стеганое одеяло, то, когда становилось прохладно, вновь подтягивал его в полусне и уходил в желанный плен к Морфею. Ему снилась покойная жена Агафья – рыжеволосая красавица, чудачка, безумица, как он частенько называл ее, – она вновь звала его, как это часто бывало в таких вот загадочных трогательных снах, в которых было так много личного, интимного, что касалось только их двоих. Но звала не так, как зовут к себе покойники, чего боятся живые, потому что думают, а не к смерти ли это, а просто окликала его. Он-то знал, что она сейчас ходит по лесу одна, с лукошком, в белой просторной рубашке до пят и время от времени зовет его, чтобы не потеряться. И он оповещает ее громким окликом: «Я тут, милая!»
Он прожил с ней двадцать лет, но так и не понял ее. Как она вошла в его жизнь, еще молодой вдовой с двумя подрастающими детьми, юношей и девочкой, так и покинула ее. Конечно, безумица. И его оставила, и своих детей. И что самое страшное, не вернулась никогда. Уехала на восток уже пожилой женщиной и пропала там. Недаром же все говорили, кто хорошо ее знал, что она чокнутая. Но он любил ее такой, какой она была. И она осталась самым ярким впечатлением в его жизни педанта, сноба, консерватора, скрупулезного во всех своих изысканиях и трудах ученого.
Но нынешний сон был иным – новым, точнее, с вариациями. Прежде он ходил вдоль леса, между зеленой стеной и дорогой, и только откликался на ее голос, но в этот раз что-то кольнуло его, и он, услышав ее оклик, с тревогой в сердце ломанулся в лес. Разгребал руками листву, уворачивался от хлестких веток, оберегая глаза, и так вынырнул из плотной зеленой стены и оказался на поляне.
Агафья стояла в середине этой самой поляны с полным лукошком грибов, что было в первый раз. Потому что, как правило, она больше ходила по лесу, чем собирала опята, сыроежки или свинухи. Стояла в белой свободной рубашке, отчего-то сейчас короткой, сильно помолодевшая, как на своих старых фотографиях, когда была еще первый раз замужем, за другим человеком, и улыбалась ему, своему Иллариону. Улыбалась загадочно и хитро, словно во всем это была она, и только взгляд и улыбка оказались чужими…
Чего сейчас не мог видеть спящий Илларион Савельевич, так это того, что из напольного зеркала в его спальне, из сумрака, за ним наблюдает молодая женщина в серебристом облегающем костюме, в каких часто выступают циркачки. За ее спиной стоял кто-то еще – там явно читалась темная тень громилы. Затем рука женщины потянулась к незримой преграде, коснулась ее, и по зеркалу, как по воде, пошли круги. Она шагнула вперед, в это пространство из зазеркалья перетекли ее лицо, грудь, колени и плечи, и вся она вошла в спальню.
Внимательно осмотрелась, взглянула на спящего пожилого мужчину и подошла к его кровати. И тут опять огляделась и прислушалась, потом осторожно села на краешек кровати, а затем и прилегла с другой стороны. В этот самый момент за дверями послышалось бодрое шарканье тапочек, дверь открылась, и на пороге в домашнем халате появился молодой мужчина. В его руках была кружка. Он обернулся, остановился на пороге как вкопанный, затем резко отшатнулся и, роняя кружку, прижался спиной к стене. Кружка упала ему на ногу, и потому не разбилась. Только разлилась вода. Но он даже не поморщился от удара – просто ничего не почувствовал от страха.
– Тс-с! – лежавшая рядом с его спящим отцом женщина приложила палец к губам. – Тс-с! Ты понял меня? – прошептала она.
– Зачем ты со мной так, Лилит? – тоже шепотом спросил он.
– Затем, что так надо. Времени все меньше, – объяснила она. – И хватит все время вздрагивать и ронять кружки. Ты уже взрослый.
Илларион Савельевич недовольно заворочался во сне от их голосов.
– Видишь? Если он проснется, ты будешь виноват. – Она специально легла выше, привалившись спиной к спинке кровати, чтобы удобнее было склоняться к спящему и шептать ему на ухо. – Что мы тогда будем делать? – спросила она и положила руку на плечо Иллариона Савельевича. – Видишь, Ларион, сколько грибов собрала я?
И он во сне, но вслух смято ответил:
– Да, вижу, Агафьюшка. Первый раз в жизни столько.
– Вот именно, первый раз в жизни.
– Раньше ты все больше с пустым лукошком по лесу гуляла. Все птиц слушала да ветер.
– И то верно, Ларион. А теперь решила и грибочки собрать. Придем домой – пожарим. – Ее голос стал совсем вкрадчивым. – С лучком, да? Как ты любишь? Да под рюмочку.
Но спящего Горчакова сейчас волновала другая тема.
– Ты зачем звала меня так необычно, Агафьюшка? Будто и не ты вовсе, и не своим голосом?
– Да мой это голос, мой, – доверительно-вкрадчиво говорила лежащая за ним молодая женщина в серебристом костюме. – У меня другого нет.
– Стало быть, показалось мне.
– Стало быть, Ларион. Я забыла кое-что и хотела спросить у тебя…
– Да, милая, спрашивай.
– Помнишь, давным-давно я рассказывала тебе о снах, в которых я путешествовала в далекие страны. Когда была
