Миссионер поневоле - Ворфоломеев Андрей
— Постойте, господин, — ещё раз повторил незнакомец по-английски. — У меня есть к вам буквально пара слов.
— Слушаю, — с готовностью кивнул Николай.
— Думаю, нам лучше отойти немного в сторону. Разговор у нас будет, в некотором роде, приватный.
«Что ему нужно»? — между тем, продолжал размышлять Витковский. — «На грабителя, вроде, не похож. А, черт с ним! Пять-десять минут дела, действительно, не решат».
Ещё раз кивнув в знак согласия, он отошел подальше от беспрерывно гомонившей толпы и, остановившись, снова вопросительно взглянул на своего спутника:
— Так, надеюсь, лучше?
— Да, в самый раз. Перебивать никто не будет, да и от излишне любопытных ушей далече. Суть же моего предложения заключается в следующем. Вплоть до недавнего времени я работал в компании BPM.
— Постойте. BPM, BPM… Bataafse Petroleum Maatschappij?
— Она самая, — подтвердил незнакомец. — А ещё я входил в «Корпус уничтожителей».
— Простите? А, понял! Взрывали собственное оборудование. Чтоб ни одного барреля, так сказать, врагу не досталось!
— Вот именно. Так что, в японский плен мне попадать никак нельзя. От них никакой пощады нам не будет. Заранее объявлено. А эвакуироваться мне не на чем. Рангом, видимо, не вышел. Сами видите, какая толпа «Янссенс» штурмует. Но всё тщетно. Не берут, ни за какие деньги.
— Всё это, конечно, печально, но, а я, извините, чем могу вам помочь?
— Не знаю, — честно признался сотрудник BPM. — Но очень на вас рассчитываю. Во-первых, вы гражданин Советского Союза…
— А это откуда вам известно?!
— Секрета здесь никакого нет. С год назад наша компания отправляла в СССР закупленное вами — русскими, то есть, оборудование. Я был среди обслуживающего технического персонала, поэтому вы меня, наверное, и не запомнили. Оно и понятно. Суматохи тогда было преизрядно. Да и, с другой стороны, внимание ваше, скорее всего, было целиком поглощено осуществлявшейся сделкой.
— Положим, что так. Но я по-прежнему не понимаю смысла нашего разговора.
— Минуточку терпения! Мы подошли почти к самой сути! У меня сохранились кое-какие секретные документы. Возможно, ваших товарищей в Москве они смогут заинтересовать. Вот, взгляните.
И незнакомец в светлом костюме нервным движением извлек из своего саквояжа пачку машинописных листов. Николай голландский знал гораздо хуже английского. Однако в глаза ему сразу же бросился штамп в левом верхнем углу «Geheim» («Секретно») и дата «январь 1942». Бумаги были достаточно свежими.
— И что вы предлагаете? Документы, в обмен на возможность эвакуации?
— Да. Пускай они лучше Сталину достанутся, чем в японские руки попадут.
— Ладно. Уговорили. Только знаете, что…
— Пауль, — догадавшись, подсказал работник BPM.
— Очень приятно. Так вот, Пауль, ваш саквояж — это несерьезно. Для предстоящего спектакля нужен чемодан гораздо большего объема!
— Понял! Будет исполнено!
— Да смотри, сильно не задерживайся!
Минут через десять неожиданный попутчик и впрямь приволок довольно вместительный чемодан. Впрочем, с этим проблемы, как раз, не было практически никакой. Многие беженцы, перед самой эвакуацией, бросали лишние пожитки прямо на улицах города. Удовлетворенно хмыкнув, Витковский взвесил чемодан в руке. Тот оказался неожиданно тяжелым.
— Что там? — спросил он у Пауля.
— Камни! Для веса положил!
— А ты молодец! — хлопнул Николай индоевропейца по плечу. — Парень смышленый! На лету соображаешь!
— Не без того, — скромно потупился тот.
В общем, к импровизированному пропускному пункту, располагавшемуся почти у самого трапа «Янссенса», Витковский подошел в сопровождении Пауля, натужно вздыхавшего под тяжестью собственного саквояжа и нагруженного камнями чемодана.
— Документы! — строго потребовал сидящий за столиком офицер.
— Пожалуйста, — охотно кивнул Николай, выкладывая перед ним свой дипломатический паспорт и иные сопроводительные бумаги.
— А, дипломат. Да ещё и русский! Что ж, проходите. Всё в порядке, — поднеся два пальца к фуражке, козырнул офицер и тут же перевел взгляд на Пауля. — А это ещё кто? Документы!
— Это со мной, — тотчас вмешался Витковский. — Мой слуга. Ну, бой, носильщик. Не знаю, как это звучит, по-голландски.
— Не положено, — покачал головой офицер.
— Да я сам понимаю, что нельзя. Но вы тоже войдите в мое положение, господин офицер! Как же я сам такую уйму дипломатической почты потащу? А бросить её никак нельзя. Международный скандал может приключиться! Да и, согласитесь, прошу я совсем немного. Только дополнительного места для одного человека. У него и бумаги все в порядке. Быстро, покажи свой паспорт!
— Вот, — дрожащей от волнения рукой, Пауль протянул свои документы.
— Ладно, — бегло пробежав бумаги взглядом, махнул голландец. — Проходите…
Он сидел здесь с самого утра и до смерти устал от союзников с их вечными претензиями. То привезут пятерых лежачих американских раненых, то австралийских солдат, то английских моряков с потопленных торговых судов. И всех надо как можно скорее погрузить и вывезти, оставив на берегу своих умоляющих о спасении соотечественников! И это в то самое время, когда остатки армии, вместе с частями морской пехоты бьются на подступах к Чилачапу в надежде хоть на немного задержать японское продвижение! И дать, тем самым, другим возможность эвакуироваться…
Глава 5
«Янссенс» вышел из гавани Чилачапа поздним вечером 3 марта, сразу после наступления темноты. Маленький теплоход, водоизмещением около трехсот тонн, был серьезно перегружен. Всего, на его борту, помимо членов экипажа, находилось свыше шестисот беженцев. Всматриваясь в загадочно темневшую перед глазами гладь ночного моря, они готовились к самому худшему. Однако первые серьезные неприятности судну принесли не японцы, а погода. Индийский океан встретил «Янссенс» сильнейшей грозой. Зловеще завывал ветер, по палубе и надстройкам хлестали потоки ливня. Теплоход тяжело переваливался с борта на борт и с носа на корму. Лишь к утру, непогода утихла.
Тогда же произошла и первая размолвка между капитаном «Янссенса» — лейтенантом тер зее 1 Прассом и его пассажирами. Согласно инструкции, составленной голландским Адмиралтейством, он вёл судно не на юг, а на восток — вдоль побережья Явы. И лишь по прошествии восьмисот миль намеревался переложить курс на Австралию. Мол, таким образом, снижалась вероятность встречи с вражескими подводными лодками. Но пассажиры, среди которых было много военных офицеров, считали, что поступать подобным образом, при безраздельном господстве японской авиации — сущее безумие. В самом деле. Уворачиваясь от гипотетической торпеды, вполне можно было угодить под самую натуральную авиабомбу. И не одну. Последующие события только подтвердили их правоту.
Примерно в 10.30 по палубе и крышам верхних кают неожиданно загрохотали пули. Налетевшие со стороны солнца три истребителя противника, многократно заходя на цель, поливали теплоход очередями из своих пушек и пулеметов. Среди пассажиров, особенно — гражданских, началась паника. Многие с криками бросились вниз, под защиту стальных палуб и переборок. Команда, впрочем, сохранила самообладание. Двое матросов тотчас заняли свои места у установленных на «Янссенсе» зенитных пулеметов винтовочного калибра и открыли ответный огонь. Неизвестно, сыграло ли это какую-либо роль, однако вражеский обстрел продлился недолго. Невзирая на изрешеченные пулями мостик, столовую и крыши кают, авианалет обошелся «Янссенсу» сравнительно дешево. Никто не погиб, но из числа пассажиров восемь оказались ранены, из них двое — тяжело.
Тем не менее, психологическое состояние на борту оставляло желать лучшего. Впервые столкнувшиеся с неумолимой жестокостью войны женщины и дети рыдали, умоляя вернуть их на твердую землю. Тем более, что теплоход всё ещё находился в виду побережья Явы. Идя навстречу многочисленным просьбам, капитан Прасс решил зайти в ближайшую бухту Патьитан, находившуюся на расстоянии приблизительно семидесяти миль от Чилачапа, где и отстояться на якоре до наступления темноты. Там же был собран и своеобразный «военный совет» с участием всех высших офицеров союзных войск, присутствовавших на борту. На нем твердо постановили продолжить дальнейшее плавание в Австралию, невзирая ни на какие угрозы. Одновременно, для тех, кто не отваживался пойти на подобный риск, предоставили шлюпки для схода на берег. Около ста шестидесяти человек решили воспользоваться этой возможностью. К огромному облегчению капитана Прасса, почти все люди из его экипажа предпочли остаться на своих местах.
