Личное дело (СИ) - Никонов Андрей

Борис Богданов скорчил физиономию, показывая, что сам решит, как поступить, но тут же спохватился и одобрительно кивнул — Машу следовало похвалить. Совет жена дала дельный, не стоило пока объявлять сотрудника «Совкино» мёртвым, покойника надо загримировать и в таком виде сфотографировать заново, для любопытствующих. И Виноградского тогда не нужно лишний раз беспокоить, эксперт заключение составил, и Борис Давыдович был уверен, что сделал тот свою работу добросовестно. Да и соблазн отстраниться и посмотреть, как ИНО опозорится в очередной раз, был слишком велик, хотя чувство долга твердило совсем другое.

— Мария Ильинична, — льстиво сказал Нейман, поднимаясь со стула и целуя Богдановой руку, — вот что бы мы без вас делали.

— При умной женщине, — веско произнесла Маша, — и мужчина может стать умным человеком.

Глава 15

Глава 15.

Ким Иль-нам родился в день, когда две империи — японская и российская, подписали мирный договор в Портсмуте, штат Нью-Гемпшир, САСШ. По итогам войны Японии достались юг Сахалина, часть Манчжурии и российские владения в Китае, а через пять лет — вся Корея. В 1918-м японцы вторглись в Амурскую область, где жила семья Ким, карательные отряды под предлогом борьбы с партизанами планомерно уничтожали мирное население. В феврале 1919 года у Ким Иль-нама было трое братьев — один старший и двое младших, три сестры и мать с отцом. В марте двух братьев, сестёр, самой младшей из которых было шесть, и родителей, японцы заперли в их доме в деревне Сохатино и сожгли заживо. В память об этом дне оставшиеся в живых братья Ким сделали одинаковые наколки на шеях, а потом принялись убивать интервентов, преимущественно пленных, в качестве трофеев оставляя засушенные уши и глаза, их они старались отрезать, пока жертва была ещё жива. На предплечье они ставили крестики, китайский иероглиф, обозначавший число 10 — убитых японцев братья считали десятками. На предплечье Ким Иль-нама красовалось два таких крестика, и он уже готов был наколоть третий, когда война закончилась.

Корейская диаспора Владивостока и окрестностей в начале 1920-х насчитывала десятки тысяч человек, братья Ким в ней растворились, но не потерялись, приобретённые на войне навыки помогали и в обычной жизни, особенно в годы НЭПа. Но теперь, когда частному капиталу закручивали гайки, способов добычи денег становилось всё меньше, а свободного времени — больше, и можно было поработать для души. Например, как на этой неделе, когда Иль-нам утопил японца. Что тот сделал нанимателям, корейца не интересовало, главное, он отвёл душу, погрузив голову жертвы в морскую воду, жаль, что уши отрезать не позволили. Но Ким знал, где хранят тело, и пообещал себе сделать это при удобном случае.

Хромой не был ни корейцем, ни японцем, Ким Иль-нам не чувствовал вины, когда ему предложили денег за то, чтобы переметнуться на другую сторону. И сейчас он думал не о том, что кого-то предстоит убить, а о том, что мелкий дождь, который зарядил с полудня, похоже, перерастёт в ливень или даже грозу, и придётся добираться в город по раскисшей дороге.

— Где его черти носят? — спросил он у своего напарника, высматривая дорогу через старый оптический прицел.

Нужный человек должен был появиться ещё до трёх часов дня. Старую военную дорогу окружали сопки, поросшие лесом, двухэтажное кирпичное здание, которое использовалось комхозом для ремонта техники, стояло на перекрёстке в трёхстах метрах, и было полностью закрыто деревьями, да ещё туман, хоть и редеющий, но служил дополнительной преградой от любопытных глаз. Зоопарк с понедельника по субботу работал до часу дня, немногочисленные посетители давно разъехались, и осыпанная щебнем дорога длиной в триста метров, которая вела от входа до перекрёстка, была пуста. Встречающие сидели под крохотным навесом на скамейке, на которой обычно сидел билетёр, и по очереди выходили, чтобы проверить, не появился ли гость. Навес почти не спасал от дождя, косые капли летели прямо на встречающих.

— Наверное, не придёт уже, — со злостью прошепелявил напарник по кличке Петля, он имел личные счёты к тому, кого они ожидали, и всю его обычную рассудительность словно ветром сдуло, — испугался, сволочь. Давай уйдём?

— Ждём, — коротко ответил Ким.

— Так дождь же, я и так вымок весь, может, хотя бы в беседку спрячемся вон там, возле клетки.

Напарник Кима оделся не по погоде в выцветшее драповое пальто с латками на локтях, холщовые тонкие брюки, заправленные в сапоги, и фуражку без кокарды, рожа у Петли была отёкшая, в синяках.

— Приказа уходить не было.

— Ну ты как хочешь, — Петля поднялся, опираясь на винтовку, видно было, что двигается он с трудом, — а я почапал.

— Старухе сам объяснишь, почему ушёл? — насмешливо спросил кореец.

Петля выругался, и опустился на скамью. Крупная капля сорвалась с дырки в навесе, и упала ему на нос, мужчина чихнул, машинально вытер сломанный нос, ойкнул от боли, на руке осталась кровавая полоса. Он поискал по карманам, чем бы заткнуть ноздрю, но кроме папирос, ничего не нашёл. Кореец следил за ним равнодушно, не пытаясь помочь.

Ещё через десять минут дождь пошёл сильнее, вода лила с навеса ручьями, Ким, когда выходил, натягивал кожаную куртку на голову, драповое пальто Петли промокло почти насквозь. И когда тощий бандит готов был наплевать на приказ и сбежать в тёплое место, на дороге показался извозчик. Крытая кибитка доехала до небольшой площадки, от которой расходились мощёные тропинки к клеткам и вольерам, и высадила пассажира.

Противный дождь зарядил с полудня, стоило работникам уголовного розыска уехать по своим делам. Ещё час Сергей под моросью пытался привести ворота в порядок, но потом плюнул, разыскал Горлика, предупредил, что сегодняшняя смена окончена, и придомовая территория теперь в надёжных руках Борщова.

— Да уж какая сегодня работа, — Матвей Иванович перебирал бумажки, — одно безобразие. Но в понедельник, товарищ Травин, очень вас жду. Тут мой товарищ, он в уголовном розыске работает, о вас справлялся, так я дал вам отличную характеристику.

Сергей преддомкома поблагодарил, и отправился домой, переодеться. Когда он натягивал брюки, за дверью послышался шум, Султан навострил уши и зарычал. Молодой человек выглянул в коридор, и обнаружил рядом со своей комнатой Фёдора вместе со своим ровесником, низеньким крепышом с русой курчавой шевелюрой, носом-картошкой и бородавкой на лбу. При виде Травина оба отпрянули назад, а Федя смутился.

— Мы тут с товарищем чаю зашли попить, — сказал он.

Таких товарищей Сергей навидался, когда служил в МУУРе, он попросил подождать совсем немного, застегнул рубашку, накинул пиджак и плащ, взял портфель и распахнул дверь.

— Только аккуратно, — попросил Травин, — будете рыться в ящиках, положите всё на место, как было, а мы пойдём, не станем вам мешать.

Туляк покраснел ещё сильнее, хотел что-то возразить, но его товарищ кивнул головой, шагнул через порог.

— Василий Лейман, агент второго разряда, — представился он, — могу я ваши документы посмотреть, гражданин?

И с минуту изучал удостоверение личности.

— Куда направляетесь?

— С собачкой прогуляюсь по Ленинской, а то ему тут побегать негде.

— Под дождём? Впрочем, это ваши дела. Если не возражаете, мы начнём, — Лейман протянул книжечку, — или вы всё с собой уносите?

Под бдительным взглядом агента Сергей выложил на кровать портмоне, носовой платок, расчёску и ключ от комнаты, а из портфеля — рабочие штаны и полотенце.

— Постирать отдам, — объяснил он, встряхнув перевёрнутый портфель над кроватью, — но, если хотите, могу оставить.

Лейман тщательно проверил отделения портфеля, пересчитал деньги в портмоне, Травин для наглядности вывернул карманы, из которых вывалились билеты в Пушкинский театр и два гривенника, сделал приглашающий жест, мол, не стесняйтесь, и ушёл в сопровождении добермана, который вёл себя всё это время спокойно. По Фёдору было видно, что всё происходящее ему неприятно, да и Лейман, при всей своей невозмутимости, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Стоило Сергею захлопнуть входную дверь, он нервно рассмеялся.