Кровь служанки - Алеся Кузнецова

Луч фонарика скользнул по рядам труб, выхватывая из темноты тусклый металл и теплое дерево. Свет дрогнул, Федор опустился на корточки и просунул руку внутрь трубы. Эва заметила как он нахмурился.

– Так не должно быть…

Лицо его было сосредоточено. Он пытался что-то вытащить, но неизвестный предмет был явно неправильной для органа конфигурации и никак не поддавался. Наконец, Федор достал что-то и встал рядом с Эвой. Скрученная, потемневшая от времени тетрадь с надписью "Станислав Амброжевский" выпала из салфетки с вышитыми цветами. Холод прошел у Эвы по спине. Они оба стояли на пороге раскрытия какой-то старой тайны.

Глава 44. Двери

Утро в замке началось на удивление спокойно. В столовой было светло. Большие окна пропускали холодное утреннее солнце, и тучи больше не нависали над парком. Стол был застелен свежей скатертью, фарфор расставлен аккуратно, а запах кофе и подогретого хлеба заполнял пространство так, будто здесь накануне не происходило ничего особенного.

Эва мысленно восхитилась силой выдержки Оксаны. Она знала, что ее сына ищет милиция, но продолжала безупречно выполнять свои обязанности.

Когда Эва вошла, за столом уже собрались все. Замок умел хранить тайны, но люди всегда выдавали себя эмоциями. Она заметила взгляд Дианы, вину Арно, смятение Галины и удивление Леонида Феофановича. Яромир Петрович чувствовал себя гораздо увереннее, чем вчера, и Эва, просыпаясь, слышала, что они с Галиной рано утром снова играли в шахматы рядом с их комнатой.

Оксана поставила большой поднос с дымящимся омлетом и, поймав взгляд Савицкого, села рядом с мужем за общий стол. По залегшим под глазами следователя и его помощницы теням Эва поняла, что капитан и Юля работали всю ночь.

Савицкий дождался, пока все займут места, и только тогда сел сам. На удивление он ничего не говорил, пока гости завтракали. Кофе, омлет, небольшие круассаны, которые Оксана каким-то образом умудрилась испечь этим утром. Короткая иллюзия обычного завтрака – и лишь затем разговоры об убийствах и чужих тайнах.

Наконец, Олег Витальевич положил ладони на стол и, нахмурив лоб, махнул дежурившему у дверей милиционеру. Молодой парень в форме тут же принес и поставил на стол вчерашние шкатулки.

Всех интересовало, что же такое ждал Виктор Карлович и зачем собирался ехать на вокзал утром того дня, когда его убили. Эва подумала, что хорошо знает содержимое каждой из них. А с учетом того, что они с Федором пролистали ночью тетрадь, найденную в старом органе, она уже догадывалась и о содержании писем, которые она никогда раньше не читала.

Эва перевела взгляд на Федора, и на мгновение их глаза встретились. Она заметила, что Арно это увидел и сжал кулаки, хотя еще вчера спокойно и открыто позволял Диане касаться своего плеча. Теперь же он отдернул руку блондинки. Но Эва все равно поняла: этой ночью запрет выходить из комнат нарушили снова все.

Сколько бы ни придумывали запретов и удушающих правил, люди всегда находят способ их обойти. А когда пружина сжимается слишком сильно и обходить больше нет возможности, одни уходят, а другие – переступают запретную черту.

Чья пружина сжалась сейчас настолько, что человек пошел на убийство? Или даже на два убийства? Плюс эта странная история с осиновыми кольями на могиле местного тракториста требовала быть наконец объясненной.

Савицкий не спеша снял крышку с первой шкатулки, давая всем время приготовиться. Внутри лежали аккуратно перевязанные бечевкой письма, открытки с видами разных городов, несколько фотографий, которые он тут же извлек, пара безделушек и кулон. Ничего действительно ценного – просто чужая жизнь, уместившаяся в шкатулке с потрескавшейся от времени эмалью.

– Что же так срочно потребовалось Виктору Карловичу, что он попросил передать это прямо в замок, где, если верить вашим заявлениям, оказался случайно из-за урагана? – произнес Савицкий. – Эта случайность стоила ему жизни.

– Возможно, у него была тайная связь, и ее требовалось срочно скрыть, – предположил Леонид Феофанович. – Письма, фотографии женщины. Кстати, красивой.

– Спасибо, – машинально произнесла Эва.

Все повернули головы к ней.

– На фотографиях моя мама, Ирэн, – спокойно объяснила Эва. – Только они с Виктором Карловичем не были знакомы. И мою маму накануне обокрали. А в том кулоне сохранился портрет прабабушки Элен… Хотя в то время здесь ее, скорее всего, звали Аленой.

За столом вырвались вздохи изумления. Савицкий задумчиво смотрел на Эву. Было очевидно: он совсем недавно получил недостающий фрагмент сложной мозаики.

– Мы с Федором нашли тетрадь Амброжевского, и к утру смогли ее прочесть. Станислав был пьян и не понимал, что делает, когда отправил Алену в комнату к своему гостю.

– Значит, в этом замке нет ни одного человека, оказавшегося здесь случайно.

– Видимо, да, – согласилась Эва. – Только я узнала об этом вчера.

– Мы с Юлей тоже читали. Письма из шкатулки оказались действительно любопытными, – добавил Савицкий. – Оставалось сопоставить факты.

– Станислав Амброжевский не знал, что Алена была беременна. Он узнал это гораздо позже и страдал оттого, что убил собственного ребенка, – тихо сказала Эва.

– Да, жестоко, – кивнул Савицкий. – Для человека его времени и положения – история, увы, нередкая. Но Амброжевского действительно мучило чувство вины.

– Поэтому он перестроил замок, перенес орган в то крыло и фактически замуровал себя, – продолжила Эва. – Замок стал его покаянием. А музыка – исповедью, которую больше никто не слышал.

– Спорная версия, – сморщил нос Леонид Феофанович. – Ребенок от служанки… Вряд ли он мог так убиваться.

– У него больше не было других детей, – перебил Яромир Петрович. – Возможно, это был его единственный шанс продолжить род.

– В этой семье к незаконным детям относились иначе, – неуверенно сказала Оксана. – В холле даже висит портрет сестры Станислава.

– Сестры? – удивился Яромир Петрович.

– Да. Рама у портрета проще. Она жила здесь, но во время приемов ей велели не показываться. В другое время, когда дома были только свои, она жила, как член семьи. Просто всегда знала свое место.

– Это портрет недалеко от входа в органный зал, верно? – с волнением уточнила Эва, подумав, что ее “Алисия” вот-вот обретет свою историю и это было пугающим. Возможно, она не хочет знать ее настоящего имени. Пусть она навсегда останется “ее Алисией”.

– Можно считать, что с таким отношением хозяев ей еще повезло, – Леонид Фефанович закинул ногу на ноги и скрестив руки на груди, подмигнул Галине. Однако та никак не отреогировала на его фразу.

Эва прикусила губу до боли. Вот что задержало ее возле этого портрета в первый раз. Вот что заставляло возвращаться к нему снова и снова.

Также как и “Алисия”, она сама,