Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

– МХАТ в проезде Художественного театра, – объяснила Кармен.

– Вот я разиня! Понимаете, приезжий. До поезда-то час оставался, вот я и подумал, что МХАТ увижу, а нашел только Вахтанговский. Спасибо вам.

Кармен побрела к дому. Сумка раскачивалась от ходьбы. Второй неизвестный шел за Кармен, наблюдая за колебаниями поклажи, пока на одном из подъемов вверх конверт не провалился поглубже в сумку. Это было уже совсем в двух шагах от дома. Вот тогда-то второй неизвестный, подняв воротник, удовлетворенно улыбнулся и повернул в Спасопесковский переулок, где смешался с серыми прохожими.

Дома Кармен принялась хлопотать и довольно скоро приготовила праздничный ужин, состоявший из тортильи, паэльи и каталанского крема.

Когда мужчины вернулись из Дворца съездов, она встречала их накрытым столом.

Отец был в тот вечер задумчив. Но, увидев торт с шестьюдесятью свечами, расцвел и расчувствовался.

– Это лучший пир в моей жизни, – сказал Балтасар, глядя на всю эту роскошь. – Спасибо тебе, Кармен, за праздник.

– Ну нет, это тебе спасибо, отец, – ответила она, – ты ведь тоже часть этого события, пусть и не в Союзе, а в Испании, да и войну, которую ты прошел, я тебе в революцию засчитала.

Кармен встала из-за стола и поцеловала отца. Дон Балтасар по-стариковски прослезился. Толик сидел притихший и лишь поднял рюмку шампанского.

– А что там было, на премьере? Как опера? – поинтересовалась Кармен.

Толик и дон Балтасар переглянулись, как бы договариваясь, кто первый ответит на этот непростой вопрос, и зять уступил тестю.

– Опера была бы одной из лучших в мире, – начал осторожно дон Балтасар, – если бы ей не испортили финал. Представь себе, Кармен, неожиданно после революции и успеха в Зимнем дворце все переместилось на брежневскую Малую землю и началось бесстыдное вылизывание генсека. Я чуть не умер от удушья. Я не верил своим глазам. И был просто убит откровенно гнусным финалом. Этот осадок было бы уже не исправить, если бы не банкет для ветеранов после спектакля. Нас всех привели в Дипломатический зал, что прямо под крышей, и одарили по-царски.

На этих словах дон Балтасар открыл футляр и вынул часы. Он надел их как-то по-особому, как будто совершал какой-то таинственный обряд или церемонию.

– Казалось бы, сущая безделица, всего лишь памятный подарок к юбилею Октября, – сказал Балтасар, любуясь часами.

– Часики смотрятся шикарно, ни дать ни взять настоящее кремлевское время вам подарили, – иронично позавидовал Толик.

– Когда умру, вместе с ними и положите в гроб, – неожиданно заключил дон Балтасар. – В гробу тиканье часов будет утешать меня.

– Зачем тебе думать о смерти? – поинтересовалась Кармен. – Разве для этого дарят часы?

– А для чего же?! – мрачно буркнул дон Балтасар.

– Не говори ерунды! Ведь революции – шестьдесят, а ты немногим старше ее, – стала увещевать отца Кармен. – Может, не стоит о мрачном? Это погода, наверное, влияет.

– Конечно, погода, – согласился отец. – Нет, не люблю я здешней осени. Очень мне она не нравится.

– Давай-ка лучше свечи задуй над «Прагой», – предложила дочь.

Дон Балтасар задумался и вдруг резко дунул. Все свечи погасли, кроме одной в самом центре.

– Вот одна пражская свечка не подчинилась, – с подвохом произнес Толик. – То ли воздуха не хватило, то ли эта свечка особая.

– Ты на что намекаешь, зятек? – сверкнул глазами дон Балтасар.

– На Прагу, естественно, – сказал Толик. – Ведь там кое-что произошло.

– Толя, ради праздника, не начинай! – взмолилась Кармен. – Ну зачем ты все это сегодня? Потерпи до завтра. Все это, если честно, дурацкий мужской треп…

– Нет, пусть продолжит! Отчего же! – взвился дон Балтасар. – Как я понимаю, ты решил нам напомнить про наши танки в Праге?

– Ну, вы и сами все сказали, – стал уходить от конфликта Толик.

– А что я мог еще сказать? Я вижу, что ты решаешься выступить этаким мировым судьей! Но я не начетчик со Старой площади и не шакал, как Эухенио. Я знаю, что вся эта антисоветская свистопляска может закончиться бойней. И мне, зятек, не по душе, когда ты хочешь прочитать нам проповедь про высокую мораль.

– Но, дон Балтасар, все-таки однажды наступит момент, когда мир изменится неминуемо. Этого не избежать. Изменится все. Человек изменится. Это ведь даже Ленин говорил.

– Спасибо, что ты мне, коммунисту, напомнил о Ленине. Великий вождь говорил о других совсем материях, и не приплетай его священное имя к своей демагогии.

– Так не хотелось, чтобы сегодня заводилась вся эта канитель! – воскликнула Кармен. – Как же мне вас успокоить?

– Да никак, моя милая, – сказал Балтасар. – Ты выбрала этого человека, и это судьба. Я оказался твоим отцом, и это тоже судьба.

– Кармен, ты же видишь, что это ведь не я начал, – как-то виновато произнес Толик.

– Не ты? А кто? Я, что ли? – взорвался дон Балтасар. И, взглянув на Кармен, добавил уже примирительно: – Ну хорошо, позволь задать последний вопрос нашей школьной викторины.

Кармен удрученно покачала головой.

– А каким будет твой земной рай, зятек? Чем ты его набьешь перед последним вздохом? – спросил Толика тесть.

– Он будет миром свободных людей.

– На бумаге все так, как и заключил Робеспьер. Но мы-то знаем правду: люди никогда не будут равны и никогда не будут свободны. И не потому, что есть злодеи, которые лишают их свободы, а потому, что свобода эта им не нужна вовсе. Им нужно что-то осязаемое и вкусное, похожее на торт «Прага». Это они понимают, а то, что ты говоришь, – это сказки бабушки Арины. С пирожками очень вкусно, а без пирожков – полная ерунда.

– Увидите, так и будет. И этот рай наступит вопреки вашей воле – просто изменится время, – твердо и спокойно заключил Толик.

– Лучше пусть меня убьет мой тусклый бог, чем я буду жить с твоим сияющим дьяволом, – прервал тираду зятя тесть.

– Ну конечно, – съязвил Толик. – Конечно, мракобесие вам милее свободы.

– Будем честны – люди испытывают потребность в подчинении, любят ярость ослепления и удовольствие преклонения колен. Культура, гигиена и добровольный мазохизм – это рабский хомут, который дал людям все, что они называют благом. Даже воск церковных свечей, не будь он замешан на крови добровольных мучеников, не стоил бы ничего.

– Я даже не сомневаюсь в правилах вашего рая – он всегда будет слишком жесток со многими, случайно попавшими туда.

– А ты сам-то разве не видишь, что инстинкт свободы сомнителен? Что всему голова спартанский дух? И если этот хомут не набросить на хитрых и желчных скептиков…

– И что же останется, если все-таки не набросить? – вскипел Толик.

– Останется бесконечное сожаление и пустота, – заключил дон Балтасар.

Тесть