Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин
Эухенио был в состоянии, близком к обмороку. Дело в том, что, с тех пор как старику оторвало руку под Мадридом, он не мог вспоминать этого без психического срыва и поствоенного синдрома, который так и не прошел за те годы, что он отшакалил в Москве.
По правде сказать, и у Толика были неприятности с руками. Когда в 1947 году его родителей посадили, тетка переписала Толику дату рождения, доказала в НКГБ, что он не сын своего отца, и тем спасла ему жизнь, иначе бы его отправили в спецдетдом. Но на всех фотографиях, где его держали либо мать, либо отец, тетка отрезала их фигуры. Так он и запомнил самого себя в детстве – улетающего к потолку с помощью отрезанных рук.
– А чьи это руки? – как-то спросил он тетку.
– Да неизвестно кого, – отмахнулась она.
Другое дело Эухенио. Казнили не его, а его руку.
Она лежала где-то в братской могиле на окраине занятого франкистами Мадрида. Лежала не по своей воле. А по воле обстоятельств, которых Эухенио стыдился. Он проявил малодушие и оставил свою колонну. Но за это не пострадал, а удостоился лишь временного презрения товарищей. Очередь из итальянского автомата отсекла его руку, когда он показал спину врагу.
И вот теперь Эухенио интересовали моменты из личной жизни Толика!
Толик выпалил со злостью:
–Итак, вы хотели узнать, где моя жена? Там же, где и жена Рамона Меркадера[61], и это не КГБ, это Пятницкая, 25!
В глазах Эухенио вспыхнула ненависть.
Он презирал и искренне ненавидел таких, как Толик.
А Толик – таких, как Эухенио.
Но едва этот разговор закончился, Толик увидел, что к дону Балтасару подошла актриса Павлова. Тесть сразу стал серьезен. Она что-то стала выговаривать ему, а он кивал, соглашаясь, и даже сказал фразу, которую Толик расслышал отчетливо: «Святой Фирмин[62] погиб, но не отрекся от своей веры. Так чем я хуже него?»
Но как только зять направился к ним и это заметил дон Балтасар, разговор закончился и они уставились на журналиста.
– Это муж моей дочери, Анатолий, – пояснил дон Балтасар Павловой.
– Я его знаю, этого котика. Читала даже что-то про себя, – сказала та и сама представилась: – Изольда Паисьевна.
– Я смотрел ваши фильмы…
– Очень любезно, но, впрочем, котик, сегодня мы будем внимать звукам революции. Я ведь помню все, что они сейчас начнут нам показывать! – завелась Павлова. – Я хочу вам сказать…
В это время заиграла дагестанская музыка и гости ринулись фотографироваться с румяным поэтом Расулом Гамзатовым.
– Идитэ ко мнэ всэ! Всэ идитэ! – призывал горец и испанцев тоже.
– Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки! – нарочито громко произнес Толик.
А над залом полетело по громкоговорителям: «Республиканский комитет коммунистической партии Дагестана приветствует коммунистов героической Анголы!», «Ударники-пастухи из Тувинской АССР шлют пламенный привет расточникам-ханинговальщикам Советской Латвии!», «Камчадальские косторезы приветствуют стахановцев-ударников по сбору морошки из Мурманской области!».
Толик пришел к служебному входу у сцены и хотел было пройти в гримерную к Рэйзену, но стоявший тут же комитетчик преградил дорогу:
– Сейчас не получится, но у вас есть возможность позвонить.
Охранник указал на настенный телефон. Толик набрал номер гримерки.
– А, это ты? – услышал он голос Артура. – Я сейчас хожу в гриме по закулисью и настраиваю себя на ленинский драматический экстаз, так что, пожалуй, толком потолковать не получится, но я жду твоей оценки. Мне это важно, так что появись после занавеса…
2
Толик еле протиснулся на свое место в партере, рядом с каким-то бодреньким мужиком, на лацкане комбинезона которого блестел орден «Знак почета». На кресле, указанном в билете, лежала авоська с хрусталем.
– Так это ваше место? А я думал: не придут. У меня в сумке посуда хрустальная, мне ее дали вместе с орденом. У нас в Мокшанске такой красоты, что у вас в Москве, нет и доярам такого не дают… – сказал мужичок.
Лицо этого провинциала было сугубо мрачным. На дояра он походил меньше всего, а больше всего – на какого-нибудь адепта темной религии: очень смуглый, с погубленным то ли ударом молота, то ли даже ножом носом.
– Вы спрашиваете, что с моим носом? Я получил увечье в схватке с рецидивистом, бежавшим из мордовских лагерей. Бандюга хотел спалить коровник, но я не дал ему совершить злодеяние. Я люблю свой скот и никому бы не позволил его уничтожать. Так вот, этот гад с размаху грохнул меня по лицу педалью от акселератора и срубил часть носа. Но я был так разъярен, что и не понял, что произошло. В ответ я проткнул его монтировкой насквозь, пригвоздив к стене коровника. Потом выдрал клок ваты из фуфайки и, залепив им свою носовую пробоину, позвонил в ментовку. О моем подвиге проинформирован лично Леонид Ильич, он-то и распорядился наградить меня по высшему разряду. И теперь все в Мокшанске знают Кирьяна Жупахина, так что будем знакомы.
Мокшанец протянул руку.
– Знаете, уважаемый Кирьян, я пришел слушать оперу и надеюсь, вы не будете мне мешать наслаждаться пением.
– Думаю, опера хорошая: будет что рассказать моим мокшанцам. Они меня теребунькали, когда уезжал в Москву: просили, чтобы я им что-то рассказал интересненькое. И я им всегда рассказываю. Тут у вас удивительно… Вы зря волнуетесь про мой нос, мне сделают его в Институте красоты, туда уже звонил сам Брежнев…
Толик кивнул, но всем своим видом показывал, что поддерживать разговор не намерен.
Мокшанец задвинул ногой вещички под свое кресло и притих.
Но вот началась увертюра, затем раздвинулся занавес и из полутьмы возник контур военного корабля. На его фоне амфитеатром в три яруса стояли матросы. Хор затянул увертюру, а сидевший в партере Толик обратил внимание, что его тесть и Павлова оказались в одной ложе. Толик заметил и другое – Фитиль, приходивший к ним в гости, был в соседней с тестем ложе и сидел, пододвинувшись к смежной стене.
В этот момент матросы хора подняли винтовки, нацелили их в невидимого врага, а затем дружно затянули: Смерть за смерть! Всем, всем смерть!
«Аврора» накроет залпом спящих буржуев!
Смерть, смерть, смерть!
Всем, всем, всем!
На сцене стала разыгрываться какая-то замысловатая пантомима, изображавшая шпиков, преследующих Ленина.
Иногда, когда преследователи уже должны были настигнуть вождя, он смело поворачивался к ним и, пока они оторопело смотрели на него, пел:
Нет, вам меня не поймать! О нет!
Я не упущу свой величайший исторический жребий!
А вы только тени прошлого!
И уже абсолютно ясно, что я обречен
