Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

Глава 2

Hasta siempre, comandante[14]

1977 год. Москва.

Арбат, 43

1

Проблемы начались, когда дон Балтасар решил уехать на Кубу. Он принял для себя решение проститься с арбатской квартирой для того, чтобы окончить век на теплых Карибах. Это было лучшее место, чтобы скоротать финал жизни, полной тревог: не в больничной палате и не на морозном ветру в Москве, а погружаясь в сладкие сны на нежном песке южного побережья у Плайя-Хирон[15] или в прогулках вдоль изумрудных лагун Хардинесдель-Рей[16].

Приятное раздражение наступало у него всякий раз, когда он нервно начинал твердить себе:

«Давно нужно было послать все к черту и улететь на остров».

Как там было здорово, когда в юности он гостил у брата в Гаване, пил с ним ром, а потом ездил ловить омаров на побережье в Пинардель-Рио! Братишка перебрался туда из Испании в поисках счастья и дармовой жизни.

В первый раз они ступили на карибский пляж в грозу. Но едва буря улеглась, братья босыми вышли на берег, забросанный водорослями. Они молчали и смотрели на запад, где черные тучи тушили пылающее солнце. Из облачных прорех молниями вылетали длиннокрылые птицы-фрегаты и неслись над волнами, как ангелы рискованной свободы.

Пряный бриз дул с бурого кипящего океана на запад, куда уходил тайфун, накрывая крошечный кораблик, клевавший горизонт. Он мог утонуть в любой момент, свернув в жерло гигантского водоворота, но рука судьбы заставляла его продолжать мучительную жизнь, бороться до конца, покуда стучит мотор.

А на берегу царила божественная тишина.

Какое это было счастье, какое чувство свободы! Даже погружаясь в сон, он мечтал о золотых от щедрого солнца пляжах, о благоухающих пряным табаком полях, вдоль которых на двуколках ездят местные крестьяне в ковбойских шляпах.

Там в туфовых долинах на горячих камнях дремлют угрюмые игуаны, а ветер шепчет всем опьяняющую тайну: «Космос всегда с тобой. Звезды светят всем. Луна обнадеживает сбившихся с пути. Ты будешь счастлив наконец!»

– А далеко ли отсюда до Мексики? – помнится, спросил он тогда брата.

– Представь, Юкатан всего в ста километрах, – отвечал тот. – Я был там и видел пирамиды индейцев. И даже познакомился с одним колдуном, который за де – сять мексиканских баксов предсказал мне будущее и подарил обрубок волчьей лапы как амулет от несчастий.

Так говорил брат Балтасара, романтик и фантазер.

Какой же сильной была мечта вернуться на тот берег, а может быть, и к тому давнишнему разговору о судьбе! Забыть это было нельзя.

«Давно нужно было уехать на Кубу»,– убеждал он себя много раз на дню и вспоминал Гавану, где вечерком на задумчивый Малекон[17] высыпает толпа. Зеваки в романтическом безделье фланируют вдоль парапетов, что-то втирают своим женщинам, кичатся дурацкими выходками.

Он думал, как было бы здорово присесть там в маленьком кафе, прямо на набережной и опрокинуть чуть-чуть «Куба либре», а может, и не чуть-чуть, а набраться до зеленых чертей, потому что без aguardiente y la cerveza, то есть без пива и водки, эту жизнь никогда не понять.

И когда на узких приемах в Кремле появились молодые хозяева Гаваны в военной форме, он полюбил их за патетический гонор и за желание блеснуть. Ну и за страсть к жизни, конечно.

Тогда он подумал о Кубе всерьез.

Случай представился 26 июля, в день штурма казарм Монкада[18], когда его пригласили в кубинское посольство. Там дон Балтасар разоткровенничался с приехавшим в Москву comandante primo о том, как было бы чудесно, если бы его старые кости приютили в Гаване, ведь бытие не бесконечно.

Прихлебывая «Столичную» и помахивая сигарой, Фидель сказал: «Конечно, приезжай. Поселим тебя в буржуйских апартаментах в Мирамаре. Раньше там жил один жирный гринго из мафии. Там есть патио с фонтаном и сад, где круглый год пахнет можжевельником и самшитом. Будешь сидеть себе на балконе, курить вечерами ароматные cohiba[19] и вспоминать свою славную жизнь. Ведь ты же, Балтасар, коммунист старой гвардии. А если тебе что-то потребуется еще – скажи это старине Луису Бланко. А Луис передаст мне. Я знаю: красные испанцы – особое братство».

Луис Бланко был старинным другом Балтасара, испанским пилотом, когда-то летавшим со Сталиным в Тегеран. Грузный и грозный, он был воплощением силы, не желавшей считаться с обстоятельствами, предпочитал лишь путь напролом. Но самое важное – Луис знал все темные аллеи в Кремле, хотя и жил в Гаване. Он по собственной воле уехал когда-то из СССР на Кубу, нашел там в горах партизанскую армию Фиделя и стал ее военным инструктором. По крайней мере Луис хотел, чтобы все думали, что все было так просто. Настоящие подробности он оставлял за скобками.

В тот вечер Бланко тоже был на приеме и вспоминал с доном Балтасаром молодость, Испанию и Гражданскую войну. Тогда, озирая Мосфильмовскую с посольской крыши, затянутой тентом, они считали, что все мечты будут теперь осуществлены, и поднимали ледяной «дайкири» за это и по традиции их юности за русских танкистов.

Потягивая коктейль, Луис Бланко сказал:

– Волки прорываются стаями, а шакалы по-оди ночке. Волки рассчитывают, что из них хоть кто-нибудь выживет, а шакал считает, что выживет именно он. Ну а дальше начинается судьба, ведь погибнуть могут и те и другие. Так что дело только в сраной морали. Ну и в братской крови, без которой нам, волкам, не жить.

Балтасар соглашался с нехитрой притчей. Разоткровенничавшись, он сказал в тот миг Луису:

– В жизни всякое бывает, брат. И я тебя прошу: если старость сковырнет меня или что еще случится – помоги моей дочери Кармен.

Своим визитом в Москву Бланко был обязан белому медведю, которого Брежнев подарил Фиделю со словами: «Он шел через льды от Северного полюса, чтобы увидеть живого Фиделя». Именно за зверем Бланко и прилетел на своем «Ан-12», о чем похвастался Балтасару, добавив:

– А хочешь, я захвачу и тебя? Уже завтра сядем в Гаване! Смотри, другого раза может и не быть.

Так быстро собраться дон Балтасар, конечно же, не мог. Но это предложение и сказанное Фиделем на банкете задушевное «Конечно, приезжай» сильно завели испанца. Он представил, как придет в понедельник на работу в Центральный партийный архив и скажет в отделе кадров, подбоченясь: «Увольняюсь, лечу в Гавану! А то что-то я давно не грел свои кости и