Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин
А секунды, которые отстукивались каблуками пешеходов, были слишком личными и крохотными, приходились только на одну душу. Точнее сказать, кремлевское было вечным и непрерывным, а новокузнецкое – сиюминутным и грозившим оборваться с любой из этих жизней, что неслись в хаос существования и составляли рой человеческий. Этот рой выплескивался из ротонды станции, скопированной когда-то с римского пантеона, и тогда становилось очевидно: нет мира мертвых и мира живых, а есть только пространство малого времени, перемешивающее все судьбы в одном шейкере до состояния неразличимости, раздавая всем еще при жизни крохотную толику посмертной славы древнего племени, по которому звонят колокола Спасской башни.
Думал ли об этом товарищ Кике? Строил ли за чайком какие-нибудь догадки и версии?
Достоверно сказать трудно, но то, что он был поглощен созерцанием заоконной жизни, всенепременно: его уши слушали неполную тишину. Даже звук рушащегося куска сахара в стакане чая казался ему приятен. Но в момент, когда рафинад превратился в руину, дверь кабинета резко распахнулась, и выбежавшая вперед секретарша даже не успела ничего сказать, как из-за ее спины возник легендарный испанский летчик.
– Луис! – воскликнул Кике и вскочил навстречу Бланко.
Он сделал Зосе знак «пусти», и она, кивнув, удалилась в приемную.
– Ну вот я и опять в твоем логове, дьявол! – сказал испанец главреду.
Они обнялись, и гость поставил на стол бутылку «Гавана Клаб» и завернутую в бумагу коробку.
– Когда ты прилетел? – воскликнул Кике.
– Сегодня. И представь себе, я сам вел мой «Ан-12».
– Из Гаваны?
– На этот раз из Аддис-Абебы.
– Во Внукове сел?
– Смеешься? Конечно, в Кубинке – я же не партийный вождь. Да и потом мне в Кубинке попривычнее: капониры, казармы, КПП.
– Если это не тайна, намекни: зачем прибыл?
– Брежнев недавно подарил Фиделю белого медведя Лёньку. Медведь на Кубе заскучал, и теперь ему на моем самолетике ЦК отправят медведицу Вику…
Бланко огляделся. Стены кабинета были завешаны портретами Ленина, подаренными братскими партиями и присланными со всех континентов. Тут были и Ленин, похожий на эфиопа, и Ленин-кореец, и Ленин-араб, и даже мозаичный Ленин-папуас.
– Тебе нравится? – поинтересовался главред.
Бланко кивнул.
–Самый дорогой портрет – от папуасов, и скажу тебе по секрету: это ведь не мраморная мозаика и даже не куриная скорлупа. Я, когда узнал чтo, сам чуть не помер.
– Ну не тяни резину! Что это? – хлопнул Кике по плечу Бланко.
– Это из кусочков ребер врагов, – пояснил Кике, и испанец скорчил гримасу.
– Но, по большому-то счету, кроме этого каннибальского сувенира, почти ничего не изменилось, – сказал Бланко. – Как будто еще вчера стоял я здесь и мы запивали горькую скорбь! Я помню, как ты влетел в редакцию и сказал: «Товарищи, только что… Из Кремля… Сталин умер…» И упал, потеряв сознание.
– Я, знаешь ли, сейчас изменил свой взгляд на события юности, – вкрадчиво сказал Кике. – И Сталина вообще мы тут стараемся не вспоминать и не обсуждать.
– Ты всегда менялся с курсом партии, – с горькой усмешкой подытожил Бланко. – Теперь твой кумир Брежнев, непобедимый герой Малой земли.
Гость вынул из нагрудного кармана гильзу, из гильзы – длиннющую сигару и закурил.
– А кстати, вот и тебе подарок! – Испанец развернул бумагу и извлек деревянный ящик с надписью cohiba на крышке.
Кике поднес его к носу и блаженно произнес:
– Да, как будто я на Кубе. Помнишь тот мой первый приезд?
– Ну конечно, я ведь тебе устроил интервью и с Фиделем, и с Че Геварой. За это ты и получил этот кабинет и лычку главреда.
– Вспоминаю те дни с умилением, – расчувствовался Кике. – Скажи, а что там в действительности произошло с Че Геварой в Боливии?
– Стало ясно, что борьба полностью проиграна. Наступили дни отчаяния и скорби. Его поймали рейнджеры и убили, а обнаженное тело с отрубленными руками выставили на столе в глухой горной деревне. К этому столу власти согнали окрестных индейцев, которые никогда ни о каком Че Геваре и не слышали, да и власти им ничего толком не сказали. Вот потому-то туземцы, ревностные католики, увидав оскверненное тело, были поначалу озадачены: что же все это значит? Кто это? И за что ему такое? И потом, поразмыслив своим крестьянским умом, они решили, что американцы и местная власть убили и обезобразили Иисуса Христа в дни второго пришествия и выставили напоказ как знак своей безнаказанности. Вот так революционер перевоплотился в мессию, Боливия – в Палестину, а горная деревня – в Голгофу. Теперь Че с Лениным и Сталиным смотрит на нас с недостижимых высот.
– Да, горький финал, – пробормотал главред.
Луис Бланко впился глазами в Кике и выпалил:
– Меня беспокоит судьба одного вашего сотрудника, которого вы уволили вчерашним числом.
– Это ты про Анатолия? Про зятя Балтасара? Но он просто мерзавец!
– И в чем же его преступление? – недоумевал Бланко.
– Он же совершил политический, никому не прощаемый проступок, когда подкрасил Леониду Ильичу на портрете губы и щеки. Ты вдумайся в это! Это ведь у Анатолия всегда гноилось, а теперь и прорвалось! Подозреваю, что в своих мыслях и снах он мог пойти еще дальше! Это политическое святотатство!
– Даже святая инквизиция считала, что нельзя согрешить во сне! – воскликнул Луис Бланко. – Что вы так на него ополчились?
– Он сделал это настолько публично, что могло быть сочтено за политическую демонстрацию. И я благодарен нашему сотруднику Сосновскому, который подал сигнал, ведь у нас здесь передовая идеологического фронта. А тут еще и шестидесятилетие Октября на носу! Я тут же, как и положено, прореагировал на сигнал.
– Мне кажется, этот языкастый человек просто оговорил Толика на пустом месте из зависти. Да нет, мне даже и не кажется, я в этом абсолютно уверен. Это так и никак иначе! – стал распаляться Луис Бланко.
– Ты думаешь? – удивился Кике, вынул из папки тот самый разрисованный Толиком портрет Брежнева и подал Бланко.
Луис взял его с интересом, но, недолго думая, поднес к портрету сигару, поджег и положил в чугунную пепельницу, стоявшую на столе.
– Что ты наделал! Я же должен был передать это вещественное доказательство в КГБ!
– Я сегодня тут КГБ! – воскликнул Луис Бланко. – Описанного тобой события просто не было – как не было и Сталина, который, уснув торжественным сном, оказался выкинут вами из учебников и Мавзолея. И много чего еще у вас кануло в Лету. История – это ведь политика, опрокинутая
