Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

– Значит, оба покушения порождены жалостью Семенова?

– Именно! Но ты ведь не будешь обольщаться тем, что твой палач тоже человек, что у него есть жена, дети, любовница Изольда Павлова, которую он вовлек в свою опасную профессию? Что он и слаб, и силен так же, как ты. Что ваши различия только внешние, во всем остальном вы похожи. Что, если бы не ты, а он поехал в Испанию, как это и предполагалось сначала, и стал бы хозяином Изменителя, а ты бы его палачом? В этом случае Балтасар стал бы его сообщником, а не твоим. Этим же ты не станешь обольщаться?

– Нет, конечно, нет. Но тогда получается, что все ходы известны наперед, как в шахматах.

– И да и нет! – с этими словами индеец указал на высеченный на замковом камне арки ключ и спросил: – Ты понял?

Соколов отрицательно покачал головой.

– Я же говорил, что у межпространственного ключа бывают маленькие сбои из-за вращения Земли, когда он смещается всего лишь на тысячную долю градуса. Эта тысячная доля градуса и есть твоя воля – единственное твое богатство, то, чем ты действительно отличаешься от других. Но для того, чтобы воспользоваться этим ключом, ты должен сделать свой выбор. Вот почему на другом замковом камне арки высечена рука. Кажется, я вспомнил все слова из древней инструкции, которую начертали Создатели для будущих пользователей! То место, на котором ты сейчас стоишь, – это точка, откуда начинается новый отсчет событий, чьих-то жизней и даже ритма космоса. Соверши свой выбор, зная все как есть – без лжи других и без самообмана.

– Да, я воспользуюсь этой тысячной долей.

Индеец провел ладонями по лицу, как будто умывался, и, когда он опустил руки, Соколов увидел, что взгляд аборигена стал стальным.

– Ну так вот: если тебе дороги жизни жены и дочери, ты должен действовать дерзко, ошеломляя и повергая в изумление, – заявил индеец. – Ты сможешь победить Семенова и его людей не за счет его ошибок, он их не совершит. Ты победишь его, если станешь вести игру на доске Бога, недоступной его пониманию и расчету. Тогда он окажется перед неразрешимыми вопросами и перед лицом уже не твоей, а своей судьбы, которая будет иметь лик непобедимого минотавра, обитающего не в лабиринтах Изменителя, а в скользких коридорах темниц, куда его загонит фатальное для него развитие событий.

– Тяжкий путь… – согласился Соколов.

– Здесь, у Зачарованных ворот, которые ведут в Дом Обмана Чувств, которого не существует, ты принял сильное решение.

Жрец прошел от ворот в сторону проулка, по ко торому они попали к эспланаде, обернулся и закричал:

– Ошеломи врагов действием и яростью разгневанного отца и мужа! Семенов и его люди думают о вас исключительно как о жертвенных кроликах. Но, зная их намерения, ты сильнее их, если хочешь их победить. И, говоря с ними, помни: единственное, чего они желают тебе, – это смерть. Это знание делает тебя совершенно свободным в решениях.

4

В номер Соколова вошел Семенов и сказал:

– У нас есть информация, что разведка фашистов решила похитить тебя, поэтому мы хотели бы выставить тебе охрану. С сегодняшнего дня ты под нашей защитой.

– Ну что ж, вполне понятная забота, – сказал Соколов и добавил: – А больше нет никаких причин? Ты можешь говорить прямо. Мы оба члены партии, прошли революцию, Гражданскую войну, поднимали страну из разрухи, боролись с бандитизмом и контрреволюционерами…

– Других причин нет.

– Тогда, товарищ Семенов, я хочу сообщить тебе следующее. У меня охрана надежнее, чем у тебя, это десяток немецких коммунистов из бригады Тельмана. Плюс сербы. И плюс меня время от времени сопровождает мой испанец Балтасар.

– Но у меня есть приказ, который идет из центра, из Москвы!

– В центре не знают, что происходит в Испании, и имеют об этом туманное представление. Ты же сам понимаешь.

Семенов был явно озадачен. Он помялся, видимо придумывая решение, но не нашел ничего лучшего, чем сказать:

– Но тогда я должен передать в центр, что ты отказался подчиняться…

– Во-первых, эта формулировка неправильная: я отказался от охраны, а не отказался подчиняться. Во-вторых, я боюсь, что передача сообщения пока не удастся. Диверсанты повредили электростанцию, а автономный генератор сломан нерадивым электриком.

– Как-то это все странно, смахивает на саботаж.

– Попрошу выбирать выражения, товарищ Семенов: сейчас ты находишься в моей полной власти.

– Что это значит? – удивился Семенов.

– А то и значит, что если ты решишься отправить в центр сообщение, то тебе будет нужно доложить об этом лично мне, и уже я предложу тебе место, откуда это сообщение будет передано. Мы не демонстрируем врагу наши передвижные передатчики.

– Хорошо. Мне надо это будет сделать уже сейчас.

– Отлично. Пиши текст прямо у меня в кабинете. А шифровать мы будем нашим шифром, известным в Москве. Иначе послание сочтут радиоигрой врага.

Семенов побледнел.

– Я думаю, что пока не стану торопиться.

– Это твое решение, я могу и подождать. А вот центр ждать не захочет. Тебе как срочно это нужно?

Семенов замялся.

– Погоди. Мне надо все обдумать.

Глава 15

Козыри

1977 год. Москва.

Пятницкая, 25, – улица Карла Маркса, 2

1

Окна кабинета Кике выходили в сторону Кремля. Он любил эту панораму крыш Замоскворечья, которая заканчивалась фасадом Большого Кремлевского дворца, колокольней Ивана Великого и Спасской башней. В осенние облачные дни солнце пробивалось в небесные прорехи, и купола соборов вспыхивали, полыхая огромными свечами. В такие минуты секретарша приносила Кике чай, и он закрывал дверь, пытаясь на минуту отключиться от производственной текучки и гула редакционных коридоров. Замкнувшись в кабинете, он становился совсем другим человеком, нежели тот, что был «знаменем своего коллектива», его «боевым и трудовым горном», образ которого и стерегла пышногрудая секретарша Зося в приемной.

Сам для себя Кике определил: чтобы остаться человеческим существом, нужно хоть на миг быть только зрением и слухом, чистым созерцателем, свободным от любых мыслей. Таким образом он достигал обнуления, иначе сошел бы с ума от бессмысленной политической трескотни, в которую и сам-то мало верил.

И вот, застыв у оконной рамы, он погрузился в созерцание.

С Новокузнецкой доносился гул жизни: у ротонды метро сновали пешеходы. Трамвай, тихо позвякивая, огибал здание редакции, шипящим эхом пробивалась дворницкая метла. Это было одно – житейское время.

А другое ворочалось в самой сердцевине Спасской башни.

И в общем-то, времена эти были разные.

То, что стучало за курантами и поворачивалось вместе с устроенным в часах большим музыкальным барабаном с дырочками, подписанным продавленными буквами «Гимн