Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

– Все в полном порядке… Но не совсем. Дело приобретает неправильный оборот, мне приходится идти на уступки в мелочах ради чистоты главного. Искусство требует жертв.

– Простите, не понимаю, – сказал Толик.

– Они заставили меня включить в либретто и спектакль еще одну сцену, которая теперь должна стать финалом. Музыку к этой сцене напишет другой композитор. А я нехотя, конечно, вынужден согласиться. Они мне коротко и жестко объявили: «Так надо. Спорить нельзя».

– Новый финал? После слов Ленина о том, что революция победила?

– Вот именно. За согласие они обещали мне квартиру на улице Горького, Ленинскую премию и много чего еще, весьма важного для меня и моих родственников в сегодняшнем положении. Мне-то уже несколько дней звонит родня из Вазисубани и Самтредиа и интересуется, когда я получу авторские.

– А что это за такая весьма дорогая сцена?

– Она предельно сервильна. И даже запредельно. Мне стоило большого нравственного усилия согласиться на ее включение в оперу.

– Но все же, что там такого? Если не секрет? Скажите, ради бога, – стал наседать Толик.

– Ну вы-то, став моим секретарем, и так бы все узнали, – подавленно произнес Инцкирвели. – Впрочем, мы с вами взрослые люди. Сюжет новой финальной сцены прост: февраль, 1943 год, Малая земля. Комиссар Брежнев только что принял в партию группу саперов и укладывается спать в землянке. Он погружается в сон и вдруг видит, как через взрывы снарядов и бомб, в дыму танковых выстрелов, в гуле автоматных очередей к его землянке идет сам Ленин.

– Что? – изумился Толик.

– Пораженный Брежнев так же, как и вы, не верит своим глазам и, несмотря на опасность, выходит из землянки навстречу вождю мирового пролетариата. И здесь Ленин поет: «Я знаю! Вы Брежнев Леонид Ильич! В будущем вы станете Генеральным секретарем ЦК КПСС! За ваши подвиги я награждаю вас четвертой звездой Героя Советского Союза!» Над сценой взмывают снопы праздничного салюта. Откуда-то из глубины фронта идут к Брежневу пионеры и комсомольцы, космонавты и доярки с цветами. Брежнев благодарит их всех, и на его груди сама собой вспыхивает Золотая Звезда. А Ленин поет…

Инцкирвели взял бумажку, на которой что-то записывал во время телефонного разговора, и принялся читать: «Славьте Брежнева Леонида Ильича! Он совесть партии и ее светоч! Да будет нам он подлинным солнцем! Да осветят его лучи величие наших дней! Какой же удивительный это человек! Ну разве не чудо, что мы с ним современники?!»

– А сон? – поинтересовался Толик.

– Что сон? – переспросил Инцкирвели.

– Сон-то в опере заканчивается? Брежнев просыпается? – стал выпытывать Толик.

– В том-то и дело, что нет: Брежнев продолжает спать. Так получается, что все последующее – это сон Леонида Ильича. Я так подумал, что даже аплодисменты и закрытие занавеса происходят в его сне.

– Вы это серьезно? Но зачем им нужен такой откровенный бред? – рассмеялся Толик.

– В момент, когда зрители будут аплодировать финалу, раздастся голос диктора, который сообщит, что сейчас сбудется пророчество Ленина из сна Леонида Ильича Брежнева и он действительно будет награжден в правительственной ложе Звездой Героя, а также какой-то уникальной саблей, которая займет почетное место в его обширной коллекции сабель.

– Это правда? – пробормотал изумленный Толик. – Неужели все это правда?

– Жертвуя малым, я получаю большое, – оправдался Инцкирвели. – Это удел успешного автора.

– Боже мой! – воскликнул Толик. – Какова деградация всех этих зоологических уродов! А в космос Брежнев не улетает? По Луне не рассекает на правительственном ЗИЛе? А вы-то, вы-то, Вано Георгиевич! Вы-то всему этому потакаете! Вы-то понимаете, какая эта ерунда? Ваша опера растоптана и превращена в увертюру к брежневскому подстроенному триумфу. А триумфа-то никакого нет! Есть только старая, надутая мумия редкостного мудака. А вы, как не знаю даже кто, продаете себя! И смех и грех!

– Как я понимаю, нам с вами будет сложно работать, – мрачно произнес Инцкирвели. – Зачем меня Эдисон обнадежил, даже непонятно!

3

Выйдя из квартиры Инцкирвели, Толик подумал: «А может, я зря все это ему пульнул? Нужно было принять участие во всем этом диком бреде. Ну что с того, что эта чернобровая дрянь будет торжествовать? Что с того, что Брежнев публично предстанет самой огромной жабой в мире, ведь для всех он ею и так давно является?»

На секунду он замялся. Но было уже поздно – возвращение и раскаяние в его случае выглядело бы даже большим скотством, чем лакейство Инцкирвели со сценой с Брежневым в конце оперы о Ленине. И все же, уходя из сталинской высотки, Толик корил себя за несдержанность.

Глава 12

Тревожный день

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь»,

Calle Xativa, 23

1

Увидев Балтасара, вошедшего в номер, Семенов насторожился. Но Соколов успокоил его.

– Это проверенный испанский товарищ. Все опасения напрасны. Он возглавляет ЧК Валенсии.

Они расселись за круглым столом.

– Ну что ж, тогда ты и отвечаешь за него, – предупредил Семенов, смерив Балтасара грозным взглядом. – В сущности, разговор пойдет о ликвидации секретаря Троцкого. В Париже этот Клемент общается с нашим агентом, и тот у него в большом доверии. Но в нужный час эта троцкистская тетеря будет сопровождать тех, кто его прикончит.

Семенов обернулся к двум типам, что постоянно сопровождали его, а в тот момент сидели у окна за тем самым столом, на котором лежала вализа с роковым письмом.

– У высшей инстанции есть какие-нибудь пожелания? – насторожился Соколов.

– У нее всегда есть такие пожелания: жесткие и назидательные. Но ведь без них предатели и враги совсем бы распоясались. Короче, друг Клемента позовет его к себе на квартиру на бульвар Сен-Мишель, а там он будет убит и обезглавлен.

– Как ты сказал? – насторожился Соколов.

– Ему отрубят голову. Ведь оппозицию надо бить по голове, – пояснил Семенов и добавил: – Утомительное занятие – лучше бы рожать.

Соколов вздохнул.

– Признаю, что дело опять не из приятных. Ты можешь и не присутствовать при этом. Но вы с товарищем останетесь на улице. Когда мы войдем в подъезд, вы должны будете наблюдать за тем, чтобы вокруг не было никаких лишних людей. Ну и, если они появятся, задержать их, а потом помочь нам скрыться.

– Понимаю, – сказал Соколов.

– А потом мы все вместе уедем туда, куда уже определено высшей инстанцией. Но об этом пока не могу тебе говорить. Ты сам все и узнаешь, – пояснил Семенов.

Соколов нервничал: этот план ему не нравился. Он прекрасно понимал, что находится в положении жертвы, а то, что говорил индеец, всего лишь предупреждение, но не спасение. Спасение –