Сердце жаворонка - Лев Брусилов
– Нет никакого условного стука, – проговорил тяжело, со вздохом, в котором слышались разочарование и безысходность. Да и как иначе? Все мечты и будущие радости летели в тартарары. Еще вчера твердая каменистая почва под ногами становилась зыбкой и проваливалась под короткими форменными сапогами. Не видать ему счастья.
– Тогда стучи, – кивнул Кочкин, – но если обманул, пеняй на себя, узнаешь у меня, как будет «тетерев» по-немецки!
После этих слов околоточный громко икнул, а начальник сыскной с каким-то ошалевшим удивлением посмотрел на Кочкина, правда, ничего при этом не сказал.
После того как Лапушкин ударил основанием кулака в калитку, сначала ничего не происходило. Затем спустя время послышался скрип открываемой двери, шаркающие уставшие шаги подошли к калитке с той стороны и замерли. Потом раздался приглушенный женский голос:
– Это ты, Ванюшка?
– Я! – глухо ответил Лапушкин. – Открывай!
Звякнула щеколда и еще что-то, напоминающее по звуку накидной крючок. Калитка отворилась. В проеме стояла упитанная, под стать Лапушкину, женщина. Она была в салатной блузе и темной шерстяной юбке, на голове кичкой был повязан ситцевый платок синего цвета, с узором. Лицо у нее было круглое, конопатое, слегка взопревшее, в серых глазах – испуг.
– А ты чего это пришел? – начала шепотом, но потом, когда из-за спины Лапушкина выросла фигура начальника сыскной, от неожиданности вскрикнула и закрыла рот ладонью.
– Это кто такие, Ванюша? – смогла выдавить из себя вопрос женщина. Но Лапушкин угрюмо молчал, только зло раздувал ноздри да таращил глаза. Вместо него ответил Кочкин:
– А мы Ванюшины друзья, тоже из полиции, пришли подсобить… Тебя как зовут?
– Фимка!
– Ефимия значит. Ты, я так понимаю, жена околоточного? Или полюбовница?
– Какая еще полюбовница, жена я, жена! – возмутилась женщина.
– Ну что же, Ефимия, веди, показывай, приказывай, что брать, куда складывать? Мы вмиг все управим.
Жена Лапушкина не двигалась, стояла точно заколдованная и не сводила с мужа затравленного взгляда. Наконец разлепила пухлые губы:
– Это что же?
– Попались мы с тобой, Фима, – проворчал околоточный, глядя себе под ноги. – Говорил я тебе, не надо сюда сегодня ходить, сколь взяли и того хватит, а ты? «Давай все заберем, не пропадать же добру…» И вот влипли, а теперь что – арестантская рота? – Этот вопрос Лапушкин адресовал в пустоту, ни начальник сыскной, ни Кочкин на него не ответили. Жена околоточного запричитала, и причитания ее были обвиняющими:
– Я ведь почему сюда пришла, – она украдкой посматривала то на Меркурия, то на фон Шпинне, в этот момент Лапушкин ее интересовал в последнюю очередь. – Потому что знала, ты ведь сам сюда без меня пойдешь, сам все соберешь и в участок к себе утащишь. Ты ведь меня всегда обманываешь!
– Где я тебя обманул? – возмущенно выпалил околоточный.
– Где? – визгливым шепотом переспросила жена. – А кто из дома Грачевых все повыносил, кто? Скажешь, не ты?
– Не я! – почти кричал Лапушкин.
Кочкину, чтобы не привлекать внимания соседей к этой перебранке, пришлось затолкать околоточного во двор Скобликовой, потом пригласить войти туда же начальника сыскной и только после всего этого войти самому и заложить калитку на засов.
– Я все знаю, – продолжала скандалить Ефимия, – мне все рассказали…
– Да что тебе рассказали? – отмахивался Лапушкин, их ругань с женой перешла уже в ту стадию, когда бранящиеся люди, как токующие глухари, слышат только себя и совсем не замечают, что происходит вокруг.
– А вот все! Все! Как ты у Грачевых из дому все вынес, а где оно, это все? Где? – Жена околоточного спрашивала, раскидывала при этом руками и бегала по двору.
– Ничего я в доме Грачевых не брал, вернее брал, но я выполнял приказ…
– Какой приказ? Какой приказ? – брызгала слюной Фимка.
– Приказ полицмейстера Зотика Ефимовича! Он сказал, я сделал! А у меня какой выбор, а? Сказать ему «нет»? Зотику-то Ефимовичу!
И начальник сыскной и Кочкин с интересом следили за перепалкой, вот, оказывается, как обстоят дела на Мирорядье? Тихая улочка!
Глава 13
Допрос околоточного
После ареста околоточного Лапушкина больше всех негодовал и неистовствовал татаярский полицмейстер Зотик Ефимович Свищ. Мужчина исполинского росту, с круглой обритой наголо головой, мясистым носом и огромными горизонтальными усами. Как ему удавалось сохранять эту горизонтальность, было неизвестно. Лапушкин мало того что являлся подчиненным полицмейстера, так еще в некотором роде был его протеже. Именно Свищ назначил Лапушкина на место околоточного надзирателя в хорошее, зажиточное и спокойное место, где только и оставалось, что служить да радоваться. При случае покрывал его перед начальством и вообще относился к околоточному снисходительно: многое прощал, на многое закрывал глаза, ведь полицмейстеру с женой его, Марфой Ивановной, бог детей не дал, уж и просили, и молили, и на церковь жертвовали, и в богоугодные заведения калачи возили, нищим у храма копеечки раздавали, сотворяли добро, что называется, и направо и налево, но все тщетно. Не замечали на небесах этого старания. Пустой была Марфа Ивановна. А он очень хотел сына. Лапушкин же чем-то напоминал Зотику Ефимовичу себя в молодости. Вот он и взял над ним шефство. Сыном называл, по голове гладил, иногда даже сдержанно обнимал. И все складывалось как нельзя лучше, шло своим чередом, и Свищ уже представлял себе, что когда-нибудь, в будущем, Лапушкин заменит его на должности полицмейстера. Но случился вот этот казус, который пошатнул уверенность Зотика Ефимовича в будущем, а еще, он сам признавался жене, поколебал веру в человека.
– Ну вот как, как, Марфа Ивановна, горлица ты наша, – обращался он к жене, сидя за столом в расстегнутой батистовой рубахе, – как после всего этого можно верить людям, как? Ну вот как?
Горлица Марфа Ивановна сидела напротив – круглолицая, чернобровая, простоволосая, подпирала белую щеку кулаком и тоже пребывала в глубоком душевном смятении. Она не могла ответить на мужний незамысловатый вопрос. А полицмейстер продолжал:
– Вот как можно было обобрать умершую женщину, ночью вынести все из ее дома, зарыть в подполе… А там только золотого приискового песка на несколько десятков тысяч, не считая всего остального, ассигнаций там, червонцев, ну и прочего… Это каким человеком надо быть, каким подлецом, чтобы все это совершить и мне, – Зотик Ефимович ткнул пальцем себе в грудь, – можно сказать, отцу родному ничего не доложить? А я бы смог все это богатство, – он замолчал, глубоко и шумно, как перед нырянием в пучину, вдохнул, выдохнул и сказал: – Так спрятать, что ни одна живая душа бы не узнала, никакой фон Шпинне. А потом тихонько, – перешел на шепот, –
