Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин
Глава 10
Поро
1977 год. Москва.
Арбат, 43
1
Очевидно, Балтасар о многом не рассказал Фитилю. Да и должен ли был? Он ведь кое-что знал о Соколове, о чем, конечно, и не собирался писать в общий отдел ЦК. Но если вдуматься: что бы он им написал? Что бы он им сказал и вообще – поверили ли бы они этому? Не сочли бы его выжившим из ума? Да, он кое-что и приберег для самого последнего момента.
К примеру, в старом коленкоровом альбоме было фото от 1 мая 1937 года, когда Соколов, Эйснер, дон Балтасар и несколько других товарищей собрались за общим столом. Тут были и лучшее розовое вино, и сыр, и даже колбаса «собрасада», похожая по вкусу и на паштет, и на сыр, тут были и разные гостинцы, привезенные Соколовым из Парижа. А сама эта встреча, имевшая, казалось бы, очевидную причину – праздник международной солидарности трудящихся, – была на самом деле посвящена несостоявшемуся покушению на шефа.
Однажды Соколов вызвал Балтасара в отель на встречу с летчиком моноплана, о котором говорил Семенов. Испанец вошел по неосторожности без стука и застал шефа с золотой призмой в руках.
Балтасар оценил, как перепугался Соколов, и даже заподозрил, что золотая вещица досталась тому неправедным путем. Он часто потом вспоминал глаза шефа в тот момент, но что все это означало, понял только много времени спустя.
Вряд ли ему тогда был известен подлинный смысл Изменителя, и уж тем более он не знал о переговорах, которые вел Соколов со странным аппаратом. Но вот тогда, глядя со стороны, он даже подумал, что его идеал погружается в сумасшествие.
Впрочем, 1 мая размышления и догадки Балтасара были прерваны событием в высшей мере запредельным. А начиналось все просто: в кабинет Соколова вошел Эйснер, а с ним человек в полевой офицерской форме, но без знаков различия. Наум представил его как русского летчика-эмигранта. Дон Балтасар отметил, что на поясе у неизвестного висел советский револьвер.
Соколов сделал знак, и испанцу пришлось отойти вместе с Эйснером в сторону: получалось, что их шеф должен был поговорить с незнакомцем о чем-то весьма щепетильном и, значит, очень секретном. Их беседа вначале была обычной, сухой, полной намеков и междометий. Кажется, Соколов засомневался в пилотных качествах эмигранта и выражал гостю недоверие. И все шло более или менее мирно, как вдруг Балтасар отметил, что эмигрант и Соколов уже о чем-то эмоционально спорят, да так, что Соколов воскликнул: «Ого!»
И вот тогда неизвестный воскликнул:
– Так вы хотите сказать, что я лгу? Вы это хотите сказать?
Соколов опешил. Он явно не ожидал такой сильной реакции.
– С чего вы взяли? – примирительно спросил он.
Но в ответ прозвучало:
– Я вам этого не прощу!
Балтасар, словно во сне, увидел, как эмигрант выхватил из кобуры тот самый пистолет и наставил его на Соколова. Раздался выстрел, и пуля пролетела мимо.
Балтасар прыгнул к эмигранту, сильным ударом выбил пистолет из рук гостя, но второй выстрел все же раздался, пуля попала в створку гардероба. В следующий момент уже Соколов выхватил свой «вальтер» и трижды выстрелил в гостя в упор. Тот был сражен наповал и рухнул посреди комнаты. Из-под спины потекла кровь.
Разгоряченный Соколов встретился взглядом с Балтасаром и Эйснером.
– Его пуля пролетела мимо! – возбужденно воскликнул Соколов и указал на отверстие в верхнем деревянном бордюре гардероба. – А теперь угадайте: кто мне посоветовал этого летчика? Ну?
– Неужто Семенов? – испугался Эйснер.
– Не будем на этом заострять внимание, – продолжал Соколов. – Посчитаем досадным совпадением, неизбежным на любой гражданской войне, не так ли, Балтасар? К чему нам скоропалительные подозрения?
И в тот момент Балтасар заметил, что рука Соколова задрожала и опустилась в карман пиджака. Он что-то сжал, но сжал так, как будто это было рукопожатие.
– Ну что ж, это доказательство сильнее любых других, и, стало быть, индеец, ты прав. Все ходы можно расписать, но останется же хоть что-то для импровизации, – прошептал Соколов с какой-то странной интонацией.
– Вы с кем говорите? – поинтересовался Балтасар.
Соколов вздрогнул и оглянулся.
– Я говорю с тобой, Балтасар. Наум, распорядись убрать тело. Скоро придут машинистки и переводчики. Мне нужно еще поработать. Поспеши… Этот человек должен исчезнуть, как будто он и не приходил. Просто его здесь не было. И кровь сотрите начисто, сегодня тут будет много посетителей. Его же никто из вас не видел? Ведь так?
– А что же сказать Семенову? – поинтересовался Эйснер.
– Скажи, что мы совершенно напрасно его прождали, хотя это ваша креатура, товарищ Семенов. Так и скажи ему, Наум. И еще – скажи, что это странно все. Очень странно!
Эйснер с удивлением посмотрел на Соколова, а тот добавил:
– Я хочу кое-что проверить. Сделай так.
– А я ведь вам говорил, – проронил Эйснер.
– Наум, – мрачно произнес Соколов, – пока еще ничего дурного не случилось, кроме, конечно, этого трупа и пуль, что пролетели мимо.
– А если случится? Если бы не Балтасар…
Оба обернулись на Балтасара.
– Если бы… – согласился Соколов.
2
Неожиданно тесть сменил гнев на широкую милость, что было у него в порядке вещей, как у любого искреннего психопата. Он сам приготовил Толику кофе и сказал совершенно сердечно:
– Прости меня, старость делает людей нервными, как, впрочем, и глупости родственников.
Эта перемена в доне Балтасаре так поразила Толика, что он долго не знал, что и сказать, а потом лишь пробормотал:
– Спасибо за кофе, Балтасар.
Они молча сидели, пили кофе и думали каждый о своем, пока Толик не решился сказать:
– Я рассчитывал, что застану Кармен дома.
– Ты с ней разминулся буквально на пять минут. Она уехала к старухе Павловой по делам. Она могла бы и тебя взять с собой, но ты облил эту лучшую актрису Вахтанговского театра своим критическим пасквилем… Помнишь ту статейку в журнале «Театр»? Как она называлась – «В чужом пиру похмелье»?
Толик, ставя кофейник на плиту, сообщил:
– В библиотеке спецхрана у нас на радио я читал в испанском журнале статью, где излагалась такая версия: в Гражданскую войну воевали те, кто хотел сделать Испанию свободной и процветающей национальной страной, против тех, кто хотел сделать Испанию советской социалистической республикой.
– Это фашисты Франко про меня и моих товарищей. Что
