Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

Эта фраза была условным знаком и означала постоянное прослушивание номера. Соколов рассчитывал, что ушлый Семенов сразу раскусит маскировку микрофона и посчитает ее предупреждением: не распускай язык! Ведь он мог бы растрепать про ту неприглядную историю с Войтовой, причем в сердцах, в знак мести за сорванную командировку, и она бы ушла в Москву как напоминание руководству.

4

В номере Соколов принял душ и, освежившись одеколоном, во фланелевых белых брюках и шелковой рубашке вышел к ужину в ресторан. Он был без пиджака и потому всем был виден висевший на поясе в замшевой кобуре «вальтер» калибра 7,65.

Но, несмотря на полную открытость, в специально пристегнутом с внутренней стороны брюк тайнике, в ножнах из тонкой и прочной замши висел и короткий острый нож. Так было спокойнее.

На маленькой эстраде ресторана оркестрик играл танго «Кумпарсита», и пронзительный бандонеон[44] щекотал нервы. Прилизанный бриолином официант в длиннополом накрахмаленном фартуке принес Соколову то, что тот заказывал каждый вечер: яичницу, кофе и пачку «Лаки Страйк». Соколов принялся за еду.

В этот момент в холл ресторана и вошел Семенов. Они улыбнулись друг другу, и Семенов по-свойски, хотя его и не приглашали, сел напротив Соколова.

– Знаешь, Саша, ты в Москве герой, – заговорил тот предельно доверительно. – Серьезно, когда тебя наградили орденом Ленина, твой портрет вывесили на Доске почета, а рядом – ту передовицу из «Правды», где было написано: «За особые заслуги в деле борьбы с врагами трудящихся наградить орденами Союза ССР». Ну, все в главке, конечно, знали, что это за переправку испанского золота. И твой псевдоним стоял первым. Понятно было, что это ты. А кто же еще-то?

Соколова эти слова очаровали. Он даже представил, как Слуцкий самолично вывешивает газету на Доску почета в большом холле с колоннами на первом этаже.

– А что Слуцкий?

– Он считал, что поступил правильно, послав тебя, а не меня… Ты не думай, я зла не держу, – продолжал Семенов. – Я понимаю, что Слуцкий поступил разумно, по-товарищески. Тебе нужно было уехать. Но согласись: во многом ты виноват сам.

– Я себя за это каждый день корю, – честно признался Соколов. – Проявил слабость. А не должен был. Все вышло самым печальным образом. Но, видимо, судьба.

Семенов излучал доброжелательность. Он был тоже искренен. Соколов даже стал укорять себя за излишнюю подозрительность.

– А ты надолго? – спросил он гостя.

– На неделю, а потом обратно, через Париж, – пояснил Семенов. – Там будет одно поручение. Позже его и обсудим с тобой… Но не сегодня.

«Индеец! – снова и снова в голове крутилось это слово, не давая Соколову расслабиться. – Индеец обо всем знал… А если все же поверить? Если все не так, а иначе? – размышлял Соколов, наблюдая за Семеновым. – Если он по мою душу? Если все тут спектакль, как с Богомоловым? Одна сплошная ложь».

– Ты один приехал? – поинтересовался Соколов.

Семенов смерил его взглядом.

– С двумя ребятами. Времена серьезные, нужны охранники.

«А не они ли на меня напали?» – подумал Соколов и сказал уже вслух:

– Да, тут всякое случается. Надо быть осторожным. Я, например, даже сплю, сняв пистолет с предохранителя. Может быть, это и чересчур, но, согласись, зато спокойнее.

Семенов машинально кивнул.

Спустя час Соколов увидел и двух спутников Семенова в самом центре Валенсии: они что-то обсуждали с шефом на крыльце телеграфа на площади Мэрии. Все трое стояли во внутреннем пространстве под козырьком крыльца, у одной из медных русалок, держащих в руках фонари.

Соколов пришел туда в сопровождении двух немецких коммунистов-автоматчиков. Они остались на самом пороге и проводили шефа взглядами до входа в центральный зал.

Когда Соколов прошел мимо Семенова и его сотрудников, они тут же умолкли. Но как только он удалился в центральный зал, снова продолжили оживленный разговор. Соколов скоро вышел к ним и, краем глаза наблюдая за Семеновым и его людьми, опустил корреспонденцию в стоявший тут же медный ящик с надписью Urgente[45]. Заметив это, Семенов спросил:

– Ты посылаешь корреспонденцию обычной почтой?

– Какую-то да. Это личное письмо до востребования.

– Лучше этого не делать, – посоветовал Семенов.

– Я это учту, – равнодушно ответил Соколов.

Спутники и Семенов переглянулись. Потом тот, спохватившись, представил их как Теодора и Сержа, сказав, что они приехали на инструктаж интернациональных бригад в Альбасете. Что вроде они даже и не из Союза вовсе: один русский эмигрант, а второй так даже совсем македонец. И что у них в Альбасете будто бы какое-то очень уж важное дело. Там им нужно будет побыть часок-другой, но только если ситуация обострится, а остальную командировку они проведут исключительно в Валенсии.

– Сходите на пляж, это недалеко от порта, – посоветовал Соколов.

Семенов и его спутники переглянулись.

– Конечно, сходим, – согласился Семенов и вновь обменялся взглядами с Теодором и Сержем.

Потом Семенов предложил организовать совещание и познакомить Соколова с неким русским летчиком из Парижа, тоже эмигрантом, который теперь будет пилотом их моноплана и станет летать туда-сюда, куда скажут. Собственно, его они и поджидали на крыльце телеграфа.

– У меня есть Луис Бланко, но если вы считаете…

– Его предлагают попробовать, он из русских эмигрантов… И потом это очень удобно.

Соколов был не против встречи, но предупредил Семенова, что в любом случае будет не один, а со своим верным Балтасаром. Уже уходя, он услышал обрывок диалога Семенова и Теодора, прошептавшего:

– Он говорил про пляж. Неужели он знает о Мерседес?

В ответ Семенов буквально зашипел:

– Прикуси язык!

5

Едва Соколов вернулся в номер, как раздался телефонный звонок из Перпиньяна. Жена нервно сказала:

– Приезжай, Вере очень плохо!

Он вылетел на улицу и, вскочив в автомобиль, помчался на север, к французской границе. Сумасшедшая гонка почти ослепила его – он не видел ничего, кроме указателей километров, и прозрел только на французской границе, когда таможенник осматривал багажник автомобиля. Потом Соколов отключился и только у отеля, где жили жена и дочь, пришел в себя и буквально вбежал на крыльцо.

Соколов ворвался в номер. У постели Веры врачи обсуждали приступ, что-то говорили о кризисе и о легкой форме эмфиземы, выписывали какие-то лекарства. Эта научная болтовня немного успокоила его. Только тогда Соколов вышел в гостиную, где сидела отрешенная жена.

Врачи тоже вышли в гостиную, и ревматолог пояснил, что сейчас болезнь отступила. Но только отступила – это отсрочка, которая может быть дольше или меньше, однако финал этой драмы хоть и не быстр, но неизбежен. Соколова устраивала и отсрочка: он просто хотел, чтобы его ребенок жил.

Он не смог успокоиться.