Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин
— Приказчик Зыков.
— Это тот, что в гостиной лежит?
— Он.
— Других, кто знал, не назовете?
— Дайте хоть с мыслями собраться! — вспыхнул купец. — Брата все-таки убили! А вы — кто знал, кто знал…
— Ну, собирайтесь пока, — примирительно ответил Благово. — Только в детской. Там пусто. А здесь мы будем обыск делать.
— Кстати, господин Гущин, — неприязненно сказал титулярный советник. — В бюро-то вы сразу полезли… В первую очередь о деньгах подумали. А про племянника своего не хотите спросить?
— Да, как-то из головы вон, — спохватился зерноторговец. — Так что с Сашей? Где он? Неужели изверги и его убили?
— Нет, мальчик жив. Ему удалось убежать. Сейчас он в доме полицейского врача Милотворского, приходит в себя. Саша всю ночь просидел в Варварской церкви. Не хотите проведать племянника?
— Не сейчас, позже. Я должен видеть результаты вашего обыска. Как наследник. Кроме того, я нужен тут. От кого еще вы узнаете, что пропало из дома?
Лыков покосился на начальника. Тот встал с тахты.
— Это разумно, хотя… бессердечно. Но решать вам. Теперь идите с глаз моих. Понадобитесь — позовем.
Гущин с обиженным лицом вышел. Лыков проводил его взглядом и вздохнул:
— Вот скотина! На брата даже не взглянул, сразу полез деньги проверять. Ну и «родная душа» будет у мальчишки…
— Однако доктор нужен нам здесь, — проворчал Благово. — Торсуев! Сгоняй-ка к Милотворскому.
Вдруг из гостиной раздался едва различимый стон. Сыщики, не сговариваясь, бросились на звук. Приказчик шевелил губами, пытаясь что-то сказать.
— Лыков! Грузи раненого в пошевни и пулей в Мартыновскую больницу. Потом возвращайся сюда с двумя агентами. Торсуев! Карауль братца. Из детской не выпускать, про то, что обнаружен живой приказчик, — не говорить.
— Есть!
— А я пока осмотрю дом.
Машина розыска набирала ход. На место происшествия прибыли полицейский врач и судебный следователь, заглянули ненадолго полицмейстер и вице-губернатор. Убийство четырех человек в канун Рождества — страшное святотатство. Власти прилагали все силы для быстрейшего открытия извергов. Благово с Лыковым вертелись, как чумные, забыв про торжества. Лишь под утро, пропустив Великие часы, они едва успели в кафедральный собор к литургии.
Раскрытие преступления случилось неожиданно быстро и мало зависело от рвения сыщиков. Алексей пришел домой и попытался часик соснуть, но не успел — за ним заехал Благово.
— Вставай, бездельник! Зыков очнулся и готов дать показания.
— Какой Зыков? — не понял спросонья титулярный советник.
— Приказчик, раненный в доме Гущина.
— Выжил? Когда я его отвозил — очень был плох!
— Не знаю, насколько он стал хорош. Милотворский провозился с ним всю ночь, а сейчас прислал записку. Удар сзади оказался неудачным. Клинок попал в лопатку, соскользнул и прошел ниже сердца. Зыков больше пострадал от кровопотери. Видимо, умрет — его уже соборовали. Но он хочет нам что-то рассказать. Если успеет… Так что собирайся быстрее!
Зыков лежал в одиночной палате земской больницы под наблюдением врача. Увидев полицейских, он обрадовался и прошептал бескровными губами:
— Наконец-то…
— У вас хватит сил? — наклонился над раненым Благово.
— Хватит… Я должен… должен. Исповедался, а теперь и вам расскажу… Ничего не утаю… С Богом скоро встречаться, надобно душу очистить…
Сыщики сели у кровати, Лыков достал бумагу и карандаш. Приказчик вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и начал свой рассказ:
— Я погубил свою душу пять лет назад. Уж позвольте с этого места излагать, а до убийств доберемся… Настоящая моя фамилия Братцов, а Зыковым стал по поддельному паспорту. Служил я тогда в Ярославле у богатого купца Чумакова. Был на хорошем счету и выбился в старшие приказчики. Хозяин мне доверял… Однажды он поехал в Ирбит на ярмарку, а мне оставил двадцать восемь тысяч рублей закончить сделку. Тут-то меня и обуял лукавый…
Зыков-Братцов прикрыл на минуту глаза, потом продолжил:
— Долго говорить сил нет, буду покороче… Одним словом, украл я эти деньги. Не смог побороть соблазн. Купец приехал, спрашивает отчета, а я говорю, что он мне никаких сумм не давал… Скандал учинился. А свидетелей-то нет! Подал Чумаков на меня в суд, ничего там не доказал и написал архиерею, просил разобрать наш спор Божьим судом… А именно — привести меня к клятве перед крестом и Святым Евангелием в том, что я денег у него не брал. Вот… Как быть? Думал я, думал и решил идти до конца. Страшно мне тогда сделалось, но еще больше боялся тюрьмы… Ну и… Ровно в полночь вывели меня священники из дома, босого, в саване, перепоясанном веревкой. В руки дали свечу из черного воска… Иду к собору, впереди меня несут крест с Евангелием, а по бокам другие священники, в черных ризах, но с белыми свечами. Все церкви, мимо которых прохожу, печально перезваниваются, словно священника хоронят… По обеим сторонам толпы народа — почитай весь город на улицу высыпал… Смотрят и крестятся молча. Да… Меня стала пробирать дрожь, едва ноги волочу. Как быть? Душу-то жутко терять! Еще не поздно покаяться. Так и добрался я до кафедрального собора… Там архиерей сказал мне последнюю речь, предупредил про кару Божию за клятвопреступление. Но я уж решил, что в тюрьму не пойду.
Приказчик снова закрыл глаза, словно впал в забытье, но вскоре упрямо продолжил:
— Нет уж, не помру, покуда не доскажу! Так вот… Принес я клятву лживую, безбожную и на другой день из города сбежал. Скитался туда-сюда… Деньги ворованные вложил, да неудачно — в Скопинский банк, где их и украл тамошний кассир. И вышло, что душу я за просто так отдал… Дела… А два года назад, купивши фальшивый паспорт, оказался в Нижнем Новгороде. Втерся Феофилакту Ионовичу в доверие, начал обороты его вести, притом успешно… Ну, ежели по совести, хотел я и его обмишурить, когда в полную веру войду и к деньгам доступ получу. Да не успел…
Вызвал меня в трактир евойный брат. На той неделе оно случилось. Не знаю уж откуда, но прознал сей мерзкий человек про мою ярославскую историю… И говорит: помоги мне наследником дела стать, Фифку проклятущего отодвинуть. И щенка его тоже. Тебе после клятвопреступления терять-то уж нечего. Грехом больше, грехом меньше… А не то сообщу в полицию! Службы лишишься и в тюрьму сядешь — за подложный документ. Да…
Думал я недолго. Чего, действительно, терять? Если ад есть, то гореть мне там вечно и без того. А ежели нет, то в тюрьму опять неохота! Одно меня смущало: как малое дитя убить? Но Варлам, собака, успокоил. Это, говорит, не тебе делать, на то особые люди припасены. А тебе надо только двери открыть… Я спросил: как же мне убийц впустить? Ведь они меня первого и зарежут!.. А он ответил, что нет, не зарежут. Я-де ему живой нужен, чтобы дела вести. Сам-от Варлам на труд не способен, а будет только барышами пользоваться… В столицы уедет, а я управляющим у него останусь и с хорошим жалованьем…
Смутил он меня совсем… И все полицией пугает, ежели не соглашусь. Еще я попытку сделал. Дитя, говорю, зачем кончать? Тебя ж к нему суд в опекуны назначит. Разворуешь незаметно… Ангельскую душу губить не придется… А Варлам ответил: нет, надобно довести до конца и Сашеньку маленького тоже удавить. Зачем делиться, коли можно все себе забрать? И засмеялся так… нехорошо… К брату старшему он давно имел счеты,
