Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин
Мужик кивнул и вышел. Шаги загрохотали прочь.
— Я ее потом в кунгурский морг отвезу, — пояснил Метелкин. — Продолжайте, Иван Федорович. Почему же она зарезала своего супруга?
Скопин ткнул пальцем в бумаги на столе.
— Потому что память к нему начала возвращаться. Это ясно из записей. В последнее время майор писал, восстанавливая события своего прошлого. Я не знаю точно, что именно произошло в день убийства, но, думаю, Афанасий Григорьевич, услышав, как парни поют колядки, рассердился, взял ружье и распугал деревенских. А когда возвращался, наткнулся на свою «супругу». Та была рассержена, потому что знала… — он увидел, как Любаня, стоя за спиной молодой барыни, быстро приложила палец к губам, и решил не портить ей будущее. Поэтому быстро поправился: — Она была рассержена. Начала кричать. Тут он, вероятно, и сказал ей что-то, что окончательно взбесило бывшую кормилицу. Она схватила кинжал, висевший на ковре…
— Он вспомнил, что она — не его жена, — предположил Смеляков.
— Наверное.
Скопин подошел к камину и снял портрет майора с гвоздя. Он поставил его на каминную полку. Потом поднял картину, накрытую дерюгой.
— Я взломал комнату Агнессы Яновны, — сказал он. — Другого имени у нее не осталось, будем называть так. Любаня говорила, что она никого к себе не пускает. Да уж… Эта женщина и сама была душевнобольной. Она ничего не выбрасывала. Это не комната, а настоящий склад с тропинкой. Про запах я и не говорю. Зато там нашлись не только бумаги, но и вот что.
Он снял ткань с картины, повернул ее и поставил на камин рядом с портретом майора. Ирина тихо ахнула.
На картине была изображена настоящая Агнесса Яновна — та самая, с портрета в медальоне. Она сидела в кресле, глядя чуть вправо. И когда обе картины оказались рядом, стало понятно, на кого с такой нежностью смотрит нарисованный молодой майор.
Ирина заплакала. И тут же заревела Любаня.
Снова пошел снег. Замок таял в ночной тьме. Пристав сидел хмурый, придерживая тело мертвой толстухи, спеленутой простынями, как саваном. Скопин напротив него, надвинул шапку на лоб и тоже молчал. Метелкин смерил Скопина тяжелым взглядом.
— И когда вы все поняли?
— Еще там, в Тюленевке, когда говорил с Потаповым. А уж когда приехали вы с Ириной Афанасьевной и я увидел ее…
— Понятно. Значит, потом вы просто спровоцировали эту… «Агнессу Яновну». Ну и методы у вас, Иван Федорович…
— Да, — кивнул Скопин, — но арестовать ее просто так, без улик, на одних предположениях… Но, когда я услышал про дарственную на дом, то подумал — вот в какой переплет попала теперь майорша. Тут можно вывести ее на чистую воду. Получить прямое доказательство или собственное признание.
— То есть вы решили использовать Ирину Афанасьевну без ее ведома как подсадную утку, — уточнил пристав. — Это так у вас в Москве принято работать?
Скопин не ответил. Не раскрывать же душу человеку, с которым скоро расстанешься, чтобы потом не увидеться никогда в жизни. Не объяснять же…
— Ладно, — сказал Метелкин, — мне все понятно, кроме одного. Кто повесил на елку медальон? Может быть, сам майор? А что… Если его… супруга… изымала все, что он написал, то лучший способ спрятать вещичку — повесить туда, где она нипочем искать не будет.
— Не знаю, может, он, а может, и нет, — отозвался Иван Федорович, отодвинул занавеску и посмотрел в окошко.
— Ночь-то рождественская была, — сказал он задумчиво, — время подарков.
Пристав Метелкин снял шапку и перекрестился.
Скопин прислонился к стеклу головой и прикрыл глаза. Тянуло в сон.
Иван Погонин
Алмазный гусь
Описание предпраздничной суеты позаимствовано из «Рождественских рассказов» Н. А. Лейкина.
— А вы где окорок покупаете? — спросил у Тараканова околоточный Некрылов.
— Как где? В мясной лавке.
— Понятно, что не в табачной. Я интересуюсь, в какой именно?
Осип Григорьевич недоуменно пожал плечами:
— Да в любой, в той, которая первой по дороге попадается. Признаться, мне его в Питере покупать-то доводилось раза два-три от силы.
— То есть вам все равно где? Ну, батенька, тогда вы не гурман. Окорок надобно непременно у немца в колбасной лавке покупать. Я германскую нацию не люблю, но против истины грешить не буду — на свинье немец собаку съел, у немца ветчина настоящая, не то что наша… Этот дом, что ли?
Сыскной надзиратель поднял голову и посмотрел на табличку с номером.
— Этот! — доложил он околоточному.
Полицейские подошли к воротам. Два подручных дворника мазали тротуарные тумбы смесью масла и сажи. Увидев представителей власти, оба прекратили свое занятие, а младший из них — белобрысый парень лет двадцати пяти — даже вытянулся во фрунт.
— Где дворник? — строго спросил Некрылов.
— Дык в дворницкой. Позвать? — отозвался старший подручный.
— Не надо.
Некрылов перешагнул порог калитки, сделал несколько шагов по подворотне, распахнул дверь дворницкой и решительно шагнул внутрь.
Дворницкая — маленькая, грязная каморка — была разгорожена ситцевой занавеской на две половины. Хозяин помещения — статный мужик с окладистой бородой — сидел за столом и, слюнявя карандаш, писал что-то в большой амбарной книге.
— Фамилия? — рявкнул околоточный.
— Ефимов, ваше благородие! — отвечая, дворник вскочил.
— На каторгу захотел, каналья? Почему беспаспортные в доме живут?
— Никак нет-с, все прописанные, нешто мы порядков не знаем, вот извольте посмотреть, — Ефимов перевернул книгу, — все чин чином.
Некрылов на фолиант даже не взглянул:
— Акулька Удальцова в какой квартире стоит?
— Дык в подвале квартирует, у Митрофановны.
— А братца ее почему не прописал?
— Какого братца? Я с ее родней не знаком. Ходить ходит к ней один — из лакейского сословия, дык его прописывать закон не требует, потому как он не жилец, а приходящий. А брат он ей, кум аль сват — мне все едино.
— Что за лакей, как выглядит? — спросил доселе молчавший Тараканов.
— Приметный такой, видный. Ростом вершков десять[4], волосом черен, бороду бреет, а усищи — как у германского императора.
— Наш! — околоточный аж потер ладони от удовольствия. — Сейчас он у Акульки?
— А бес его знает! — пожал плечами дворник.
— Что же это ты не следишь, кто в дом шляется?
— Да у нас тут почти тыща народу, разве за всеми уследишь!.. Вроде был с утра.
— Зови своих клевретов, с нами пойдете.
— Кого позвать?
— Подручных, баран!
Когда шли по двору, Ефимов осторожно спросил:
— А вы, ваше благородие, таперича, значит, заместо Никодима Геннадьевича, царство ему небесное?
— Да. И знай: я непорядка не потерплю!
Два дня назад в генеральской квартире, расположенной на одной из центральных улиц, случилось пренеприятнейшее происшествие — лакей Родион Романов разругался с барыней, да так разошелся, что влепил ее превосходительству оплеуху, и пока генеральша лежала без сознания, а горничная и кухарка пытались привести ее в чувство, забрал из буфета дюжину серебряных ложек и был таков.
На поиски обидчика супруги видного деятеля военного министерства была брошена вся столичная полиция. Сыщики установили круг родных и знакомых супостата и стали их проверять. Сестра грабителя жила на участке Тараканова. Поэтому-то в самый что ни на есть
