Сладкая штучка - Даффилд Кит

Зловещие красные скалы Хэвипорта. Пенящиеся над склизкими водорослями волны. Покрытый ржавчиной якорь. Маленькая девочка, убившая своих родителей.

Тебе это снится, снится, снится.

Дыхание у меня учащается, становится прерывистым, я чувствую привкус крови во рту и неприятную тяжесть в желудке. Надо проснуться. Надо, чтобы кто-нибудь меня разбудил.

Мама?

Матрас у меня в ногах прогибается под чьим-то весом, одеяло натягивается… Так было всегда, когда она тихо садилась на край кровати, чтобы за мной присмотреть. Я жду, когда мама заговорит. Жду, когда скажет приглушенным, словно доносящимся откуда-то издалека голосом: «Тише-тише. Успокойся, это все твое воображение. Ты в своей постели, ты в безопасности, тебе ничто не угрожает».

Но жду напрасно.

Застонав, приподнимаю голову, чтобы встретиться с ней взглядом, и вижу на краю кровати черную сгорбленную фигуру. У нее нет глаз и рта, нет волос на голове. Безликая фигура смотрит на меня, и стон застревает у меня в горле.

Комнату окутывает тишина.

Фигура наклоняет голову, как какое-нибудь любопытное животное, шея у нее хрустит, как будто кто-то наступил на дровяное коротье для растопки. Звук становится громче, заполняет комнату, и мне уже трудно дышать. Я не могу пошевелиться. Не могу закричать.

Шея этого непонятного существа сгибается под нереальным углом, кажется, еще чуть-чуть – и кожа его лопнет от натяжения, и тут оно падает на кровать, как сброшенная простыня или покрывало.

Я обретаю свободу, как будто с меня сняли наручники. Судорожно ощупываю матрас, приготовившись к столкновению с живым существом, кем бы оно ни было. Но рядом никого нет. В этом доме я абсолютно одна.

Никого и ничего изначально рядом со мной не было.

Вечер понедельника, четыре дня с моего прибытия в Хэвипорт. В ратуше людно и шумно, стены эхом отражают людские голоса, ложки позвякивают о края чашек.

Мы с Линн устроились в укромном уголке ближе к задней части зала, но мое присутствие не осталось незамеченным: каждые секунд двадцать кто-нибудь обязательно отвлекается от разговора с собеседником и украдкой смотрит на меня из-за завесы поднимающегося от чашки с чаем пара.

Наконец со сцены раздается голос, который перекрывает всю болтовню и прочие звуки в зале:

– Добрый вечер, всем добрый вечер.

За кафедрой стоит высокая, эффектная женщина; она оглядывает собравшихся и продолжает:

– Ну что ж, полагаю, мы все готовы начать?

В зале воцаряется тишина.

Я стараюсь не смотреть в сторону сцены.

– Добро пожаловать в ратушу на наше открытое собрание. Для тех, кто еще со мной незнаком, представлюсь: я – баронесса Джавери, и это собрание посвящено памяти достойного во всех отношениях Гарольда Райана, который, к нашему прискорбию, почил в своем доме на Умбра-лейн в начале этого месяца…

Голос баронессы звучный и властный, а я, пока ее слушаю, пытаюсь привести мысли в порядок. У меня в голове полная каша: ночью накануне этого собрания я почти не спала, и не только ром тому виной.

Я видела нечто в темноте.

– Как вы, должно быть, слышали, Гарольд проявил необычайную щедрость и завещал значительную часть своего состояния на строительство новой научной лаборатории при средней школе Хэвипорта. – (Теплые, прочувствованные аплодисменты.) – Этот проект преобразит школу, в которой уже много лет не обновлялось оборудование и остро ощущается нехватка учебных площадей. Польза от этих преобразований, несомненно, станет существенной для многих поколений жителей Хэвипорта. И в память об этом на стене школы появится мемориальная доска с именем Гарольда, но не только; там же будут выгравированы имена его отца Уоллеса и его деда Беккета, которые были директорами нашей школы и, кроме того, их почитали в округе за волонтерство и социальную активность.

Стоило баронессе упомянуть моего тезку прадеда Беккета, как тела вокруг меня словно начали слегка вибрировать; это имя незримо повисло у меня над головой.

– Но помимо этого, – продолжает баронесса, – мне хотелось бы обсудить то, как мы, горожане, сможем наилучшим образом выполнить обязательства Гарольда перед нашим городом. Семья Райан заложена в ДНК Хэвипорта, и наш долг сохранить их наследие, как хотели бы того Гарольд и его любимая супруга Диана.

Любимая супруга.

– И благодарю вас всех за то, что пришли.

Я смотрю на Линн, которая сидит рядом со мной, сцепив руки на коленях. Она перехватывает мой взгляд и улыбается.

– Буквально через минуту у каждого из вас будет возможность высказаться, но сначала я бы хотела выступить с предложением, которое, как мне представляется, поспособствует достижению наших общих целей. – Баронесса прикрывает ладонью глаза. – Кен, не мог бы ты чуть убавить свет?

Невидимый Кен откликается на просьбу баронессы, и зал ратуши словно бы погружается в сумерки.

– А теперь взгляните на это фото, – предлагает баронесса.

На стене за трибуной – экран, и на нем появляется не особо четкий слайд. Там – мой отец: ворот рубашки расстегнут, галстук ослаблен, гоняет мяч с командой радостных, возбужденных детей, а на заднем плане какие-то флажки и вроде как палатка с пирожками или пирожными.

– Кто-то из вас, возможно, помнит этот день – июль девятьсот девяносто… девятого? Да, кажется, девяносто девятого. Эта фотография была сделана на одном из мероприятий, которые Гарольд организовал для сбора средств для местной детской благотворительной организации. И мы все, глядя на это фото, можем увидеть, как много для него значила эта деятельность настоящего филантропа…

Июль 1999 года

– Мам, а где папа?

Я в кухне, сижу за столом, завтракаю.

– Говорила же, он весь день пробудет в школе.

Мама стоит у раковины и отвечает мне, даже не оглядываясь через плечо.

– Но сегодня суббота.

На столе рядом с глубокой тарелкой с овсяными хлопьями лежат странички с моим новым рассказом. Я сочиняла его целых четыре недели, скрепила все страницы и даже нарисовала обложку, так что мое сочинение похоже на всамделишную книжку.

– Хочется, чтобы он прочитал мою историю, – говорю я, размазывая ложкой хлопья по тарелке. – Мы ведь почитаем вместе, когда он вернется, да?

– Папа вернется сильно уставшим.

– Так всегда, он всегда устает.

Мама замирает возле раковины, потом стягивает с рук желтые перчатки для мытья посуды и оборачивается ко мне лицом.

– Ты хоть знаешь, чем занят сегодня твой отец? – спрашивает мать и указывает на парадную дверь в дом.

Я отрицательно качаю головой.

– Он сейчас в школе. Он в школе в свой выходной и проводит благотворительный сбор. Сбор денег для нуждающихся маленьких детей. Для маленьких и нуждающихся, а не для таких, как ты, которые живут в больших домах и у которых есть все, что они пожелают. Для маленьких, бедных и, может, даже оставшихся без одного из родителей. Это ты понимаешь?

Я киваю и молча разглядываю скатерть.

– И знаешь, Беккет… Эти твои рассказы… – Мама выдыхает, как будто ей становится грустно. – Неплохо бы нам об этом поговорить.

Я растерянно моргаю. Просто не понимаю, о чем она. А мама кладет перчатки в раковину.

– Твой отец… – говорит мама, – он… Мы считаем, тебе лучше заканчивать с этим сочинительством.

Я морщу лоб.

– Почему?

– Просто мы считаем, что все эти ведьмы и эльфы…

– Тролли, мам.

– Не важно, называй как хочешь, главное, что из-за них тебе снятся кошмары.

Они ничего не понимают. Ничего не понимают и не знают о моих кошмарах.

– Чушь собачья.

Мама распрямляет спину.

– Прошу прощения, что? Ты где таких слов нахваталась?

– Кошмары мне снятся вовсе не из-за моих рассказов. Мои рассказы, наоборот, меня успокаивают, мне лучше становится, когда я сочиняю.

– Твой отец говорит…

– Да что он вообще знает? – Я ударяю кулаком по столу рядом с тарелкой, которая подскакивает и переворачивается, а хлопья оказываются на столе. – Он никогда не читал мои рассказы. И ничего не понимает, потому что никогда их не читал!