Призраки воды - С. К. Тремейн
Минни вдруг шевелится, и вот она уже извивается, борется с чем-то, но она будто связана, подвешена к потолку, что-то не дает ей двигаться.
Я не отрываясь смотрю на нее. Вопли стихают. Минни больше не извивается, крики переходят в стоны, в жалобных звуках различимо слово.
Папа, папа, папа, папа… папа…
Я стою, оцепеневшая, но я намерена вынести все до конца. Это галлюцинация — и это реальность. Сон может быть реальностью, а реальность — сном. Видение не есть привидение. Оно не просвечивает насквозь, и оно уж точно не невнятная фигура в дурацкой простыне. Передо мной реальная девочка, это действительно Минни, она левитирует в воздухе, в пяти футах над полом, ее лицо мучительно вывернуто к потолку. Я насмотрелась достаточно, мое желание все преодолеть на исходе.
Нет, я этого не вынесу. Ужас обратил меня в ледяной камень. Хочется плакать, но мне так страшно, что заплакать не получается.
Я оседаю на пол и наконец всхлипываю, давлюсь, задыхаюсь, я ползу прочь — прочь, прочь, прочь. Наваливаюсь на дверь, вытаскиваю себя из комнаты. Дверь за мной захлопывается, а я, не в силах двинуться дальше, разбитая, несколько минут корчусь на турецком коврике, прикрывающем полированные половицы коридора Балду, дома в приходе Святого Буриана.
Силы иссякли, но я чувствую, что силы иссякли и у Балду. Мерцание погасло. В воздухе больше не пахнет морем. Пахнет лежалой пылью и воском — запахи старого дома. Я заставляю себя подняться и, пошатываясь, как раненый солдат, бреду к себе в спальню. Замечаю открытую дверь. Комната Майлза. Внутри свет. Я заглядываю. Майлз сидит в углу, он дрожит, обхватив голову руками.
Всем здесь являются призраки. Балду мучит всех. Но только членов семьи. Рациональная часть моего сознания постепенно берет верх над эмоциональной.
Майлз на днях сказал, что это семейное проклятие, династическое, оно распространяется на Тьяков. Триша, Сэм, престарелая Давина — они ничего этого не видят. Они не страдают. Страдают Тьяки. А теперь страдаю и я. Потому что я часть семьи.
Немного успокоившись, совершенно разбитая, вхожу в свою комнату. Думаю о том, что сон может быть реальностью, а реальность — сном, вспоминаю свой сон о Малколме с котом на руках, с котом, похожим на Эль Хмуррито. Я не назову себя последовательницей Фрейда, но я читала его “Толкование сновидений” и знаю, что сны могут быть очень важными. Устраиваю ноющее тело в постели, беру телефон и начинаю писать.
У меня есть отправная точка.
Я видела призрак, а теперь взгляну на увиденное с научной точки зрения. Уснуть все равно не смогу, так что попытаюсь сформулировать и записать мысли.
Такое явление называется унаследованной травмой, оно реализуется посредством эпигенетических процессов. То есть память о страшных событиях может передаваться из поколения в поколение через ДНК или как-нибудь еще, как — мы пока не понимаем. Могут передаваться тяжелые переживания, страх, ужас и так далее. Передается даже склонность к опасному или экстремальному поведению. Склонность к рискованному поведению, самоповреждению, самоубийству.
Известен эксперимент на мышах. Одно поколение мышей подвергали ударам электрического тока, их мучили. Мышам, которых били током, в это же время давали нюхать цветущую вишню. Поэтому запах цветущей вишни — соединение под названием ацетофенон — прочно ассоциировался у них с болью и страхом.
Потом у этих мышей родились детеныши, у тех, в свою очередь, появились собственные мышата — и так три или четыре поколения. И когда мышам в третьем поколении дали понюхать цветущую вишню, они выказали признаки сильнейшего страха, ужаса, боли, словно от удара током. Но их никогда не били током. У них не было личной памяти об этом запахе, и их никогда не подвергали мучениям. Она ждала своего часа в мышиных мозгах с горошину — унаследованная травма.
Это идет вразрез со всем, что нам известно: Дарвин, эволюция; однако результаты эксперимента подтверждены. У мышиного потомства не было причин демонстрировать страх, они не пережили его лично, однако они боялись и всеми силами стремились избежать запаха. Воспоминания о страхе и боли могут передаваться по наследству, особенно при наличии триггера. Точно так же моего кота Эль Хмуррито пугают маленькие собаки, хотя они никогда не нападали на него. Он унаследовал травматичное воспоминание о нападении от своего предка.
Исходное травматическое событие в нашем случае — гибель Элизы Тьяк и ее близнецов в воде. Эта наследственная травма передавалась эпигенетически, поэтому она воздействует только на членов семьи: Майлза, Молли, Малколма, их отца, а вот на их кошмарную мать Давину — нет, она не Тьяк. На Соломона — да, а на Грейс — кто знает? Но воздействию явно не подвержены Сэм или Триша. А я? А я — да, потому что я, как выясняется, тоже из Тьяков.
Я останавливаюсь.
Я нашла объяснение. Но что является триггером, что пробуждает страхи в одних случаях и не пробуждает в других?
В самом конце я приписываю:
Каким вишневым цветом пахнет в Балду?
47
Второй день Рождества в Балду носит явно неформальный характер. Потому, наверное, что почти всем в этом доме ночью в том или ином виде являлись призраки, и никто не хочет разговаривать.
Исключение — Малколм. Когда я захожу на кухню, он коротко рассказывает, что нам предстоит нынче.
— Доброе утро. Днем, наверное, прогуляемся все вместе. А сейчас давайте доедим, что осталось в холодильнике, и выпьем кофе…
Его предложение вполне меня устраивает. Прихватив тарелку с мясными деликатесами и кружку кофе, я выбираю уголок поукромнее. С час или два работаю с компьютером и телефоном в зимнем саду, наконец с удовлетворением понимаю, что рабочая теория сформулирована. Не хватает лишь ключевого элемента.
— Можно войти? — В дверях стоит Грейс Тьяк, одетая в джинсы и белое худи. Ясноглазая, невинная — и приветливая. — С послерождеством, Каренза.
— С послерождеством, Грейс.
Я полулежу в шезлонге, в котором обычно читает Грейс. Чувствую укол вины, но Грейс, кажется, все равно. Она плюхается в старое кресло, стоящее рядом со стопкой книг, и бледное зимнее солнце сияет на ее темных волосах.
— Затепель, — произносит Грейс.
— Что? — Я удивленно смотрю на нее.
— Это слово описывает такую погоду, когда в конце зимы греет солнце. Оно мне очень нравится!
— Да. — Я улыбаюсь. — Хорошее слово.
Нас окружает
