Изола - Аллегра Гудман
– Чтоб ты утонул! – крикнула я, хотя корабли уже пропали из виду и никто, кроме няни, не мог меня услышать. – Пусть океан заберет тебя! – Вот только мои слова ничего не меняли, да и ветер мгновенно заглушил проклятия.
Я попыталась представить, какой меня видели с борта корабля. Крошечной, отчаянной, растрепанной. Потом вообразила, какой суетливой и ничтожной кажусь Богу. Вот ведь дурочка. Если Христос не услышал моих молитв, то и проклятиям вряд ли внемлет.
– Ладно, неважно, не имеет значения, – всхлипнув, прошептала я и опустилась на камни.
Дамьен села рядом со мной.
– Увы, такова Господня воля, – печально заключила она.
– Мы умрем на этом острове, – продолжала я.
– Да, – ответила няня.
– Что ж, лучше так, чем снова взойти на тот корабль, – скривилась я.
– Ты правда так думаешь?
– Рядом с моим опекуном спокойной жизни нам не будет. Так что лучше тут остаться, – с горечью объяснила я.
Дамьен обдумала мои слова и вздохнула.
– Как бы то ни было, выбора у нас нет.
Ее смирение поражало, как и храбрость пред лицом разочарования. Удивительно, но теперь, когда жизнь стала куда тяжелее, няня жаловалась гораздо меньше прежнего. Не сетовала на несправедливость, хотя судьба обошлась с ней жестоко. Всецело доверяла Богу. Почему же я только и делаю, что жалею себя? Почему совсем не думаю о Дамьен? Она ни в чем не виновата и, если бы не я, не оказалась бы на этом острове. Нужно хотя бы постараться искупить свою вину перед ней.
Мне вспомнились слова Огюста: трудиться, охотиться, постараться выжить.
– Мы непременно выживем, – заявила я. – Этого довольно для отмщения.
– Господи помилуй, – прошептала Дамьен. – Надеюсь, мы все же не станем никому мстить…
– Идем. – Я помогла моей старой няне подняться. – Наберем воды и хвороста. А завтра я отправлюсь охотиться.
– Одна?
– Ты во мне сомневаешься? – спросила я, прочищая аркебузу.
– Я боюсь за тебя, дело‐то непростое.
– А мне не страшно, – отмахнулась я и, сбросив с плеч тяжкое бремя печали, потушила сигнальный костер.
Дамьен дивилась перемене, столь резко произошедшей во мне, а я пошла собирать хворост. Во мне уже не было места скорби, ведь жизнь обрела смысл: Дамьен заботилась обо мне с тех самых пор, как я была беспомощным младенцем, и теперь пришло время отплатить ей тем же.
Глава 31
Теперь, когда я твердо решила, что отныне буду жить ради Дамьен, во мне проснулось небывалое трудолюбие. Каждый день я наполняла котелок водой, скопившейся в выбоинах на камнях, приносила посудину в пещеру, потом шла искать дрова. Дамьен следила за огнем, ощипывала и разделывала мою добычу, а я охотилась.
Неужто когда‐то я и впрямь боялась этих голубоглазых птиц и пряталась от их пронзительных взглядов? Прожив на острове целый год и претерпев многие лишения, я распрощалась с прежними страхами. Теперь я смело шла на берег, повесив нож на пояс и вскинув аркебузу на плечо, и без тени боязни стреляла прямо в птичью стаю. Я такая же, как и вы, думала я: убиваю, чтобы не умереть с голоду. Разве что летать и нырять не умею, потому‐то и приходится палить из ружья.
Подобно тому, как моряки отмеряют время, наблюдая за песочными часами, я всякий раз подсчитывала, сколько пороха у меня еще осталось. По моим прикидкам, его должно было хватить только до конца сезона, но Дамьен я об этом не рассказывала: мне следовало помогать ей, а не умножать печали.
На рыбалку я брала два оставшихся крючка, насаживала на них птичьи потроха и уже гораздо увереннее стояла на скалах. А после помогала няне заготавливать птичье мясо и треску. Следующей зимой мы голодать не будем, говорила я себе, а там уж как Бог управит.
Я начала понимать философию неустанной работы, которую разделяла Дамьен: пока заняты руки, толком нет времени горевать. Но во сне скорбь возвращалась.
Мне снилось, что птицы накинулись на Огюста и стали клевать его плоть. Я пыталась их отогнать, но они впились в моего возлюбленного длинными когтями и унесли в небо. Потом приснилось, что он сам обратился в птицу, расправил крылья и воспарил к облакам, и я последовала его примеру, после чего мы долго летали над волнами и пытались отыскать наше пропавшее дитя.
Я проснулась и резко села, хлопая ресницами. Сердце болезненно сжалось, но я натянула потрепанную одежду и, спотыкаясь, пошла за водой, а после – охотиться на тех самых птиц, что унесли моего возлюбленного. Еще недавно, во сне, я и сама была белым пернатым созданием, а теперь убила одного из них метким выстрелом.
В дневные часы мы запасали мясо. Соль у нас закончилась, но Дамьен придумала, как возобновить ее запасы. Мы набирали в котелок морской воды и наполняли ею несколько углублений на камнях. Солнце выпаривало влагу, оставляя белесую корку, которой мы и приноровились подсаливать пищу.
Няня оказалась настоящей изобретательницей. Нам нечем было заточить нож, но Дамьен нашла на берегу два гладких камушка и так заострила лезвие, что им теперь можно было рассечь что угодно. Она ужасно гордилась своим достижением, да и я сполна разделяла ее гордость, а о том, как опасно иметь под рукой столь острое оружие, никто из нас не думал.
Долгие летние дни няня штопала нашу одежду, а еще выстирала и высушила на кустах все постельное белье, сказав, что нельзя даром упускать солнечные деньки. Почти все время мы проводили на улице, а длинными вечерами устраивались на скалах, и я читала няне.
Мы прочли притчу о женщине, у которой было десять монет, но одна вдруг потерялась: «Разве тогда женщина не зажжет свечи и не обыщет весь свой дом? А найдя пропажу, разве не позовет соседок отпраздновать удачу? Так и ангелы радуются об одном кающемся грешнике».
– Нравится мне представлять радость ангелов, – поделилась со мной Дамьен. – Надеюсь, после смерти я смогу вернуться, как та потерянная монетка.
– Разве же тебе есть в чем раскаиваться? – удивилась я.
– Раньше я была очень капризна, – призналась Дамьен.
– На то были причины.
– Теперь я и храбрей, и мудрее, – заявила няня. И это была чистая правда. Теперь, когда старой женщине пришлось самой убираться, затачивать ножи, запасать еду на зиму, в ней обнаружились ум и смекалка, которых я не замечала дома, когда нас
