Невольный свидетель - Таня Грант
Все следы сходятся у входной двери, уходя внутрь домика, так что становится невозможно определить, где прошли чьи-то шаги. Из-за размытых краёв некоторые следы деформируются и разрастаются. Под всем этим лежат другие, менее отчётливые следы, которые, должно быть, принадлежат Джеффу. От мысли, что это были его последние шаги, его последние следы в этом мире, по коже пробегает холодок.
Что с ним случилось? Кто-то его задушил? С обездвиженной рукой и водкой с бенадрилом в организме ему явно было сложнее отбиваться от нападения. В таком состоянии для убийства Джеффа не потребовалось бы применять грубую силу. А это значит, что это мог сделать кто угодно.
От этой мысли я быстрее делаю снимки, мурашки осознания пробегают по спине, напоминая мне, что я здесь одна и беззащитная. Сфотографировав сцену со всех возможных ракурсов, я подхожу к коттеджу. Поднимаясь по ступенькам, я цепенею от страха. Хочется заставить себя войти внутрь и закончить начатую работу, но, пока стою у двери, сердце начинает колотиться всё сильнее.
Здесь такая пугающая тишина.
Прямо внутри лежит Джефф, его грудь неподвижна, сердце отказывается биться.
Я пытаюсь убедить себя, что уже видела его тело; конечно, я смогу заставить себя сделать это снова.
Но я не хочу.
Смерть преследовала меня годами, приходя за мной, за моими знакомыми, больными раком. За Костоломом, за Нэшем, а теперь за Джеффом.
Сколько всего я должна пережить, чтобы доказать свою точку зрения? Чтобы показать Сидни, что это сделала не я? Нет. Пусть в этом разбирается полиция, которая наверняка придёт за мной. А я защищу хрупкое существо внутри себя, с которого хватит.
Качая головой, я отступаю от двери. Я больше не хочу здесь находиться — ни в этом коттедже, не в этом ретрите. Блин, ни в Кэтскильских горах.
Раньше, когда я ничего не знала, я тупо возжелала этой поездки, бросилась навстречу судьбе с распростёртыми объятиями, пытаясь сбежать от своей жизни. Но сейчас я хочу вернуться, вернуться, вернуться. Сесть в шикарный автобус, уехать в Нью-Йорк и больше не вспоминать об этом месте. Вернуться в свою квартиру и в свою жизнь.
Я снова надеваю крышку объектива и спешу к своему коттеджу. В лесу устрашающе тихо. Он смотрит, ждёт. Дыхание просто вырывается из груди, а сердцебиение отдаётся в ушах.
В коттедже я дважды проверяю, заперла ли за собой дверь. Затем начинаю собирать свои сумки, убирая всё, что распаковала за последние несколько дней. Телефон заряжен не полностью, но я засовываю его в карман, как спасательный круг. Не знаю, как и когда мы выберемся отсюда, но мне надо быть готовой уехать, как только смогу.
Когда всё упаковано, я опускаюсь в изножье кровати и смотрю на бескрайний пейзаж с голыми деревьями и белым снегом. Кто-то там, снаружи, творит зло. Если я уйду, просто возьму самое необходимое и уйду отсюда пешком, доберусь ли я до города целой и невредимой? Или то, что случилось с Брентом, постигнет и меня тоже?
Я не готова это узнать, и невидимая нить верности, которая связывает меня с Сидни, по-прежнему обвивает мне сердце. Какие бы опасения у меня ни были по поводу её участия — глупые, говорю я себе, пытаясь подавить сомнения, — я не могу её бросить. Она не бросала меня во все самые трудные моменты моей жизни. У меня пока недостаточно информации, чтобы сорваться с места.
Дрожа, я закатываю рукава толстовки. Одежда, которую я надела ранее, защитила меня от глубокого холода, вызванного пребыванием на улице, потрясением и страхом. Но когда адреналин спадает, я понимаю, как здесь холодно. Когда я встаю с кровати и осматриваю обогреватель, оказывается, что он не работает — просто пустой экран, без прежнего обнадеживающего электронного свечения.
Электричество отключено, а урчащий желудок напоминает мне, что вся еда — в Логове.
Я разрываюсь между желанием переждать и пойти за помощью, но со вздохом встаю и, схватив сумку с фотоаппаратом, направляюсь к двери.
Безопасность коттеджа — иллюзия: пока придёт помощь, я могу замёрзнуть или умереть с голоду. Я не в восторге от идеи отъезда, но не могу здесь оставаться.
57. Кейтлин
— Как думаешь, Брент вернётся? — Сидни смотрит на меня со своего места у окна, и я отдёргиваю руку из-под кухонного крана.
Хлебный нож, который Джефф так часто таскал с собой, лежит на дне раковины, многообещающе поблескивая. Он влажный, но в остальном девственно чистый — должно быть, кто-то бросил его туда, не подумав. Представляю, какой он тяжёлый — гладкая, прохладная рукоятка, острое зазубренное лезвие.
Желание защитить себя настолько сильно, что пальцы так и норовят дотянуться до ножа, но вместо этого я провожу руками по бёдрам и шагаю через комнату к Сид.
Я осторожно опускаюсь на колени рядом с её креслом и спрашиваю:
— А ты?
Подавив всхлип, она мотает головой:
— Нам придётся обратиться за помощью.
Я киваю, потому что, конечно, к этому всё и идёт. Но мы ещё не готовы.
— Ты насквозь промокла, — я касаюсь подола джинсов Сидни, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, жёсткая ткань влажная ниже колен. — Сначала тебе нужно согреться.
Как будто мысль о холоде только что дошла до неё, она начинает дрожать:
— Примерно так.
Грустная улыбка играет на её губах, когда она переводит взгляд на верхний свет, который совершенно бесполезен без питания.
Неприятно видеть её такой — оптимистка Сид, наконец-то сражённая реальностью того, насколько жестокой может быть жизнь.
В какие-то моменты наших отношений мне хотелось, чтобы она опустилась с небес на землю и поняла, что она… что мы живём в пузыре привилегий. Теперь я даже не знаю, нравится ли мне, что с ней происходит.
— Можно растопить камин, — выдыхаю я и киваю в сторону камина, возвышающегося в центре комнаты — чудовища из грубо отёсанного камня.
Нэш упомянул, что он топится дровами, и это та надежда, за которую я цепляюсь. Если он электрический, то будет дикий облом.
Сид остаётся на месте, пока я осматриваю камин, несколько раз обойдя вокруг него. Хотя с обеих сторон есть решётки (одна выходит на обеденную зону коттеджа, другая — на жилое пространство), открывается только со стороны столовой.
Я отрываю решётку от камня и при этом ломаю ноготь.
Нахмурившись, я бормочу Сид:
— Потом оплатишь мне маникюр.
Она просто моргает, глядя на меня, длинные мокрые от слёз ресницы касаются её
