Дознанием установлено... - Гелий Трофимович Рябов

— Чудные вещи вы говорите. Может, вы меня с кем перепутали? Свирина, или как там его, не знаю, лошадей терпеть не могу, и точка.　

— Запятая, — сказал Громов, — пока только запятая, гражданин Мотин. Дело в том, что Свирин — отец дружка Николая. Славкой этого дружка зовут. Нас предупредили в телеграмме из колонии, что Николай, возможно, попытается использовать дом отца Славки. А главное — вы встречались с Николаем, это установлено. Вот поэтому я и думаю, что вам лучше обо всем рассказать честно. Суд учитывает раскаяние.　

Мотин задумался.　

— На чем судить собираетесь? Встреча с Лошадью еще не криминал, а?　

— Криминал? Ну, что ж, если вы значение этого слова знаете, тогда скажу: за продажу ворованного инструмента полагается лишение свободы.　

— Вы это о чем?　

— O вас и Панине. Ясно?　

— Кто заложил? — вдруг спросил Мотин.　

— «Заложил» не знаю кто, а довели вы себя до этого сами. Говорить будете?　

— А разве я… не говорю? — Мотин горько усмехнулся. — Эх, ма… Слушайте. Несколько дней назад дружок мой Панин, электромонтер с базы, принес мне домой инструмент в футляре. Вроде бы труба. Внутрь я не лазил. И говорит: «Завтра придут покупатели». И точно. На следующий день вечером привел он двоих — грузина и русского. Ну, загнал им инструмент за пять красных — пятьдесят рублей. Вот и все.

— Все? А Свирин?　

— Дался вам этот Свирин! Ей-богу, не знаю я ничего! Впрочем… Теперь все одно. Был я у Свирина. Виделся там с Колькой-Лошадью. Дал ему флейту, чтоб загнал в колхозе. Флейту тоже от Панина получил. Теперь — все.　

* * *　

Панин отвечал лающим голосом, испуганно глядя то на Громова, то на Куркова.　

— У нас не первый раз?　

— У вас — первый, а вообще не считал…　

— Читайте. Это показания Мотина.　

Панин внимательно посмотрел на протокол допроса и сказал:　

— Понимаете, волнуюсь. Строчки в глазах пляшут. Так что будьте добры, прочтите сами.　

Громов стал читать. Панин покусывал ногти и вздыхал.　

— И про драку знаете… Это так надо понимать — засыпался я. Ну, что ж, задавайте вопросы. Да, минуточку… Подпись, я смотрю, у Мотина здесь не своя. Вы это, часом, не сами придумали?　

Громов пожал плечами, протянул папку с платежными ведомостями, изъятыми в бухгалтерии.　

— Сравните. Тут много подписей Мотина.　

Панин махнул рукой.　

— Ладно, задавайте вопросы. Есть вопрос — будет ответ. Нет вопроса — извольте бриться.　

— Где взяли трубу?　

— Принес Голубцов.　

— Что в контейнер вместо трубы положили?　

— Кирпич.　

— Кто положил?　

— Клавка Зинина. Домой отпустите?　

— Нет.　

— Еще вопросы будут?　

— Будут. Кто ж у вас главный-то?　

Панин замялся.　

— У нас равноправие.　

— Что же вы смутились?　

— Вот что, гражданин начальник, — помолчав, сказал Панин, — не тяните вы из меня душу ради бога. Для перевоспитания еще время не пришло. Перевоспитываться я в колонии начну.　

— Нет, — сказал Громов, — перевоспитывать вас мы уже начали…　

* * *　

— Ну зачем это?.. — Клавка потянула Николая за рукав. — Ты подумай — может зря это все?　

— Зря? — Николай злобно сплюнул. — А паспорт фальшивый я зря доставал? Положим, из кармана вытащить — это ерунда, но вот чтоб текст выправить да по-новому расписать…　

— Значит, из-за паспорта, Коля? А любовь по боку?　

— Эх, Клавочка, — грустно улыбнулся Николай, — мне бы в твою сторону и не глядеть, а я… Или не видишь — все простил и все забыл. А паспорт, это к слову…　

— Нет, Коля, не «к слову», — упрямо сказала Клавка, — раз документы фальшивые, значит, и брак такой же будет. Не настоящий.　

— Жизнь будет настоящая, если… любишь, — буркнул Николай. — Ты жить хочешь? Хочешь?.. А я хочу, во как хочу! Локти по ночам грыз. Ведь мне тридцать один…　

Николай вдруг отвернулся, вынул сигарету и, нарочито долго чиркая спичкой, глухо сказал:　

— Смешно сказать, а факт — вчера дочка приснилась. Да нет, будущая. Махонькая такая, ручонками машет и мне: «Па-па!» Мне-то, Кольке-Лошади. А ты говоришь — не надо.　

Так и не прикурив, бросил сигарету, сказал:　

— Пойдем…　

Посмотрел на Клавку, поспешно вынул платок, по ж но провел по ее лицу.　

— Уедем… Иначе жить станем.　

— Найдут, Коля…　

— Не бойся, не найдут.　

…В загсе была небольшая очередь. Николай и Клава встали за курносым пареньком в черном костюме и девушкой в воздушном свадебном платье. Оба смущенно о чем-то шептались.　

Какой-то человек с ярким галстуком-бабочкой подскочил к Николаю, деловито спросил:　

— Свидетели есть?　

— Нет.　

Человек удивленно хмыкнул, отошел. Курносый паренек оглянулся на Николая, сказал невесте:　

— А что, если наши свидетели тоже запоздают?　

«Эх, люди, — с неожиданной тоской подумал Николай, — все вам доступно. И учеба, и свидетели…».　

И, повернувшись к Клавке, рявкнул:　

— Пошли отсюда.　

— Наконец-то, удовлетворенно сказал кто-то рядом. — А я уж собирался вас пригласить.　

Высокий блондин в плаще взял Николая и Клавку под руки.　

— Вы — Зинина, — улыбнулся он Клавке, — а вы — Николай Кротов. Теперь позвольте представиться. Я — Курков, оперуполномоченный ОБХСС.　

…В конце допроса Николай спросил у Громова:　

— Как вы думаете, я учиться когда-нибудь смогу? Только серьезно.　

— Когда двойной жизнью жить перестанешь, — сможешь.　

— Двойной жизнью… — помрачнел Николай. Что вы можете об этом понимать, гражданин начальник… Вот, к примеру, Свирин… Вы его за гада знаете, за содержателя воровского притона, флейту я ему продал, а в колхозе он первый человек. Уважаемый. Это как?　

— Это ошибка, — спокойно сказал Громов. — Ошибка и всё. Люди ведь могут ошибаться. Вот и те, что рядом со Свириным, ошиблись. Мы это исправим.　

— Клавку не губите, — тихо сказал Николай.　

— Получит, что заслужила. И знаешь, я верю — вы еще встретитесь. Правда. А в каком загсе — это неважно.　

— Не выйдет, — угрюмо сказал Николай. — Воровская судьба, что злой рок. Раз на роду написано — вор, вором и помрешь. Вот я, например… Я еще в четвертом классе бублики в буфете воровал, карандаши из портфелей… А когда четырнадцать стукнуло, попался на первой «карманке» — и в колонию…　

— А я, — сказал Громов, — когда учился в четвертом классе, после уроков дрова на причале грузил. А когда мне четырнадцать стукнуло, за станком стоял, снарядные гильзы делал. Вот мы с тобой почти ровесники, а разные ровесники, не чувствуешь?　

— Чего же разного? Годы — они у всех одинаковые. Старят.　

— Годы… Они-то одинаковые, это да. И морщины одинаковые. Только появляются они от разных причин. От разных дел. У тебя вот виски седые. А от чего?　

— Да так… От переживаний. Из колонии бежал. Психовал. Вот