Колодец Смерти - Селин Данжан
Брат умолял его приехать. Ему нужна была помощь, но Давиду всегда нужна была помощь! С первых дней Александр играл роль доминанта, проводника, того, кто принимает решения. Как будто это в порядке вещей! Как будто он только для этого и предназначен: исполнять роль защитника! Вот ведь как удобно! А был ли брат рядом, когда он сам в нем нуждался? Когда он жестоко страдал из-за Клары? Когда чудовищная страсть изнуряла, пожирала, разъедала его, как гангрена, — неутомимо, изо дня в день? Когда влечение превратилось в одержимость? До такой степени, что сделало его пьяным и слепым, слепым и безумным, безумным и убийцей? Потому что — да, кровь пролилась из-за его страсти… Где был Давид, когда он погибал от любви? Его родной брат, близнец, ничего не видел или не хотел видеть. Только Магид пытался ему помочь. Правда, не смог… И когда на их маленькую группу гигантской волной обрушилось несчастье, только Магид это понял.
Александр гневно проглотил слезы. Давид этого не знал, но его гораздо сильнее ужасали не крики боли, а совершенный поступок, в котором безысходности было не меньше, чем вины.
– 31 –
Омерта была негласным правилом
— Ты предпочитаешь досье Брока или Жубер?
— Мне все равно.
Леа порылась в желтых конвертах с делами школьников и протянула коллеге один из них с надписью «Жубер». Луиза села за стол и открыла его. У верхнего края первой страницы была приколота фотография, с которой на Луизу смотрела очень красивая девочка-подросток с лучезарной улыбкой и сияющими глазами. У нее защемило сердце. Где ты, девочка? С тобой случилась беда? В самом деле, много ли было шансов выжить у девчушки пятнадцати лет, предоставленной самой себе и столкнувшейся с подлостью мира? Мало. Чрезвычайно мало. Уж кому, как не Луизе это знать.
С побегов часто начинались драматические сценарии… О Кларе больше не упоминалось, и надо было опасаться худшего. Луиза перелистала страницы в поисках информации. У нее уже составился портрет довольно успешной ученицы, несмотря на некоторый сбой в научных предметах. В спорте Клара выделялась и на странице, посвященной плаванию, упоминалась как одаренная спортсменка, волевая и перспективная. Отзывы преподавателей были в основном положительными, но отмечались некоторые проблемы с поведением в классе: «болтает», «недисциплинированна», «иногда ведет себя нагло», в отличие от Валерианы Дюкуинг, досье которой содержало только похвалы.
Луиза закрыла конверт и переключила внимание на Леа, сидящую напротив нее и, казалось, полностью погруженную в чтение документа. Нахмуренный лоб и брови молодой женщины свидетельствовали о недоумении. Она вдруг почувствовала на себе взгляд Луизы и подняла голову.
— Посмотри-ка вот это, — сказала она. — Похоже, наш Тибо Брока стал жертвой какой-то дурной шутки. Но в этом отчете факты впрямую не изложены, и я не знаю точно, о чем идет речь.
Луиза встала за спиной коллеги и быстро пробежала глазами документ. Это был пересказ беседы между юным Брока (тогда — учеником второго класса) и госпожой Кавалье, заведующей учебной частью в лицее. В разговоре упоминалась «интимность» и «дурная шутка», но Леа была абсолютно права: невозможно понять, что именно под этим подразумевалось.
— О, черт! — воскликнула Леа. — Смотри!
Под этим документом лежало не меньше десятка других протоколов бесед, датированных этим же годом. Упоминались травля, издевательства, агрессия.
— Выходит, Брока подвергался травле на протяжении всего учебного года. И даже если эти отчеты не совсем ясны, не могу не связать их со свидетельством классного надзирателя о фотографиях голого подростка, которые переходили из рук в руки.
— Точно, Леа! Думаю, нам пора хорошенько потрясти нашу подругу Терезу.
***
У Луизы снова возникло чувство, что она идет по священному месту, пропитанному историей. Широкая парадная лестница со слегка продавленными тысячами ног каменными ступенями, богато украшенные ниши над окнами, проемы в стене, где все еще стояли статуэтки святых, высокие сводчатые потолки, усиливающие эхо шагов… Каждая деталь притягивала взгляд или слух и повышала престиж заведения. Она задалась вопросом: осознают ли школьники, проводящие годы в этих старинных стенах, как им повезло, или они растут в мире, где красота является обязательным условием удручающей обыденности? После нескольких минут поиска жандармы обнаружили секретаршу в комнате отдыха. Стоя перед высоким окном и устремив взгляд в гущу обширного парка, она медленно помешивала дымящийся в чашке чай из пакетика.
— Добрый день, мадам Маньес.
Тереза вздрогнула и обернулась.
— А! Так вы вернулись?
— К несчастью для вас, — пошутила Луиза.
Секретарша бросила на нее иронический взгляд из-под очков и выжидательно замолчала.
— Мы хотели бы, чтобы вы взглянули вот на это, — объяснила Леа, протягивая ей досье Брока, открытое на странице, которая их интересовала.
Маньес поставила чашку на стол и села на стул, выпрямив спину и скрестив ноги. Она с невозмутимым видом пробежала глазами отчеты, закрыла досье и снова взяла чашку с чаем. Подув на дымящийся напиток, она сделала маленький глоток.
— Что вы хотите от меня услышать? — спросила секретарша, шумно вздохнув. — Мы находимся в заведении, которое принимает молодежь, а подростки часто жестоки друг с другом. Одни находят свое место, другие нет. Я не говорю, что эта реальность хороша, но это реальность. И здесь, и везде, увы.
Луиза почувствовала, что уже готова возмутиться, но Леа опередила ее:
— Подождите! Это все, что вы думаете по поводу прочитанного?
— Я не работаю заведующей учебной части, мадам. Я секретарь директора. Довольно того, что я делюсь с вами тем, чему научил меня тридцатисемилетний опыт работы в лицее: такое случается как в школьных заведениях, так и в жизни вне этих стен: есть ведущие, есть ведомые, а есть жертвы. Говоря о них прямо, становлюсь ли я монстром? Я так не думаю. А теперь, если вас интересуют меры по борьбе со школьной травлей, сожалею, но вы обратились не по адресу.
— Принято к сведению, — сухо ответила Леа. — Но прежде чем
