Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы
Но все мечты разбивались о холодную реальность. Он звонил по три-четыре раза в день. Менял голоса. Один раз прикинулся женщиной, другой – изобразил прибалтийский акцент. Но все равно ему холодно отвечали: «Любовь Геннадьевна в машинном зале… она вышла… обедает… в местной командировке…»
На четвертый день он, озверев, применил финт из прошлого: поехал под конец присутственного дня к Любе на работу. «Будем надеяться, Илья не станет забирать ее на своей бежевой шестерке, все-таки любовница и законная жена – огромная разница, последнюю можно на авто не развозить».
Стоял все там же, как в прошлый раз, читал все тот же стенд с газетой «Лесная промышленность». В Советском Союзе мало что менялось. Ты мог жениться, развестись, улететь на Северный полюс, прозимовать полгода в Антарктиде, отсидеть в тюрьме или отработать по распределению в Анадыре – но придя на бульвар на том же самом месте, что и десять лет назад, ты находил стенд с той же самой газетой и с теми же, казалось, заметками – только даты менялись. И ты старее становился.
Антон стоял, мерз, наблюдал за дверями ВЦ и загадывал: выйдет, не выйдет? Одна или с кем-то?
Ему повезло: Люба вышла одна, без мужа и без подруг, все в той же дубленке и лисьей шапке, что и четыре года назад.
Пошла к метро.
Антон кинулся за ней. Догнал, схватил за локоть, развернул, привлек.
Ее лицо оставалось холодным. Она гневно высвободилась.
– Я звоню тебе четвертые сутки!
– И совершенно напрасно!
– Почему?! Что случилось? – он был ошеломлен.
– Я не хочу тебя больше видеть. Ни видеть, ни говорить – ничего.
– Да в чем дело? В чем я вдруг провинился?
– А ты не знаешь?
– Понятия не имею.
– Замечательная манера! На голубом глазу изображать из себя святую невинность!
– Да я вправду ничего не понимаю! Скажи, что происходит?
Она оглянулась по сторонам.
– Не здесь. Кругом люди, мои коллеги глазеют.
– Пойдем куда-нибудь. Тут неподалеку есть ресторанчик…
– Нет! Никаких ресторанчиков!
Она повлекла его в подъезд близлежащего дома.
Тогда не знали никаких домофонов и кодовых замков. Парадные часто становились прибежищем влюбленных, алконавтов или просто замерзших товарищей. Заходи, кто хочешь.
Они вошли в подъезд старого доходного дома, поднялись на второй этаж. Там имелся роскошный подоконник и раскаленная батарея. Окно все было затянуто морозным узором.
– Так что же случилось?
– Мы с мамой все знаем.
– Все – это что?
И тут она ему выдала: он нарочно втерся к ним в доверие. После того, как нашел ту записку в стене на кафедре. Он специально подобрался к ней и к маме. Он обманом похитил старую тетрадь Кости Порядина. Присвоил себе его исследования. Пролез на кафедру, добился того, чтоб мама стала его руководителем. Чтоб она помогала ему.
«Да сколько всего она для тебя сделала!»
«Да ты и со мной закрутил только для того, чтобы поближе пробраться к моей семье! И получить ту тетрадь и ту работу!»
«Ты лжец, подлец и негодяй!»
– Подожди же, Люба, подожди! Я не понимаю, в чем дело! В чем вы меня обвиняете! Что я такого сделал не так?!
– Ах, если ты не понимаешь элементарных вещей, связанных с честью, совестью и человеческой порядочностью, – как это можно тебе втолковать!
На этаже выше хлопнула дверь. На лестницу ступила бабка с пустой авоськой. С колоссальной подозрительностью осмотрела парочку:
– Что это вы тут делаете? Распиваете? Или того хуже? А ну-ка, живо! Геть отсюда! А не то я милицию вызову!
Пользуясь неожиданной подмогой, Люба скатилась с лестницы. Дробью простучали ее каблучки в итальянских сапожках. Антон бросился было за ней – но, когда выскочил из подъезда, ее и след простыл, только вдали на фоне московских снегов желтело пятнышко ее дубленки.
Глава 2–4. Три женитьбы и одно приключение
Прошло три года. 1985. Эдик, Кирилл, Антон и Пит
Тогда, в конце восемьдесят второго, Эвелина Станиславовна ничего Антону не высказала. Он чувствовал и видел, что ее отношение к нему явно охладело, и догадывался, почему. Но объясняться с нею, оправдываться и выяснять отношения он не стал. И лишь в феврале восемьдесят третьего она выговорилась. Он тогда зашел к ней в кабинет подписать очередные слезницы о поставке для него необходимых компонентов. Она подписала, как всегда, – но при этом вдруг выдала: «Антон, я буду по-прежнему поддерживать тебя. И эту работу, которую в тридцатых начал мой Костик, мы до конца доведем. Но я никогда не забуду, что ты сделал и каким способом ее добился: путем обмана и шпионства. Поэтому никакой любви с нами, с нашей семьей, у тебя нет и больше не будет. Тебе понятно?»
– Вам Пит рассказал? Что мы нашли тогда записку в стене на кафедре?
– Какое это имеет значение, кто!.. И кстати!.. Верни мне, пожалуйста, ту записку. Она адресована мне и, значит, мне принадлежит.
– Да, конечно… Я принесу… И… Может, мне лучше уйти с кафедры? А вы передадите мою тему кому-то другому? Тому же Питу?
– Нет, о твоем уходе не может быть и речи. Лучшего исполнителя, чем ты, не найти, и ты правда увлечен работой и у тебя получается. Поэтому я искренне желаю тебе и всем нам удачи.
И он остался. На его работе катастрофическое охлаждение профессора Степановой вроде никак не сказалось. Завкафедрой продолжала поддерживать его и всячески продвигала, помогала и пропагандировала его тему. Просто это действительно было без любви.
С Питом объясняться Антон не стал. Оставил все, как есть. Кивал «другу» при встрече, и руку пожимал, когда сходился лицом к лицу. И слушал краем уха его скабрезные истории в курилке, где тот по-прежнему оставался главным действующим лицом, героем-любовником.
Свиданий с Любой Антон больше не искал. Как она, что с ней – не ведал. Узнал отраженным светом: однажды (дело было в июле восемьдесят третьего) заглянул перед отпуском в кабинет Эвелины. А она по телефону трындит: «Да, да, четыре сто – настоящий богатырь… Хоть и первые роды, нормально родила, быстро… Да, да, принимаю поздравления – теперь я бабушка… Хотя фигушки они дождутся, чтоб я им пеленки стирала и соску подавала…»
Завкафедрой заметила Антона, но разговор не свернула, величественно продолжила о своем.
