Убийства в «Потерянном раю» - Эдогава Рампо

Никто не мешал ребятишкам гоняться за тенями, но играть только друг с дружкой казалось не так интересно, и порой они делали своей добычей тени прохожих, а потом убегали. Наступив по легкомыслию на тень взрослого, можно было и схлопотать, поэтому большей частью они наступали на тень шедшей мимо девушки или ребенка, громко насмешничали и бросались наутек. Это всего лишь глупая проказа, но все равно: когда грубо топчут ногой очертания твоей фигуры, пусть это всего лишь тень, становится не по себе. Как раз об этом и пойдет речь.

Был ранний вечер двенадцатого сентября первого года эпохи Каэй[81]. Осэки, дочь торговца нитками и пряжей из лавки «Оомия» в квартале Сиба-но-Сибай, навестив родственников в квартале Синмэймаэ, возвращалась домой примерно в восемь часов накануне тринадцатой ночи. Тем вечером луна тоже светила ярко. В тот год осень выдалась холоднее, чем обычно, многие подхватили простуду. Похлопывая по рукавам новехонького наряда с подкладкой из ваты, Осэки быстро шла по направлению к северу, а когда добралась до главной улицы квартала Удагава, увидела, как там носятся пять-шесть мальчишек. Слышалась песенка про тень да Дорокудзин.

Когда Осэки проходила мимо, дети всей гурьбой подскочили к ней и стали гоняться за ее черной тенью на земле. Девушка хотела убежать, но было поздно. Озорные дети окружили слева и справа, спереди и сзади и увлеченно топтали мятущуюся из стороны в сторону тень. А потом, напевая песенку про тринадцатую ночь и ботамоти, громко расхохотались и удрали.

Хотя мальчишек и след простыл, Осэки бросилась прочь со всех ног. Сердце колотилось как сумасшедшее, дыхание сбилось, но она все бежала и бежала и, примчавшись в родную лавку в квартале Сибай, опустилась на пол и повалилась на бок лицом вниз. В лавке были ее отец Ясукэ и мальчик-подмастерье. В испуге они тут же поспешили на помощь. Из дальней части дома примчались мать девушки Оёси и служанка Окан, они напоили барышню водой, стали утешать и расспрашивать, что стряслось, но Осэки никак не могла унять дрожь и долго лежала ничком, держась за грудь.

Осэки была семнадцатилетней миловидной девушкой в расцвете юности. Родители предположили, что, несмотря на ранний вечер, яркую луну и оживленные улицы, к ней пристал какой‑нибудь болван – Ясукэ вышел за порог, но никого похожего на преследователя не обнаружил.

– Да что с тобой случилось? – в нетерпении опять спросила мать.

– На меня наступили, – дрожащим голосом ответила Осэки.

– Кто наступил?

– Когда проходила квартал Удагава, мальчишки пели про тень да Дорокудзин и на тень мою наступили…

– Что? – с досадой рассмеялся отец. – И что с того? Нашлась неженка по пустякам шум подымать. Подумаешь – тень да Дорокудзин.

– Право слово, разве можно по такому делу тревожиться! А я‑то испугалась, все думала: что с тобой приключилось, – успокоившись, немного ворчливо проговорила мать.

– Но если на тень наступят, быть беде… Умрешь скоро… – Осэки снова залилась слезами.

– Вот еще глупости! – сказала как отрезала Оёси.

По правде говоря, в те времена среди некоторых людей ходило поверье о том, что с человеком случится несчастье, если кто‑то пройдет по его тени. Даже в Китае говорили: «Держись на семь сяку позади, не задевая тень учителя». Люди, видимо, верили, что не следует наступать на очертания человека, пусть это всего лишь тень. Потом опасение наступить на тень превратилось в страх, что наступят на твою собственную, а дальше больше: удача отвернется, срок жизни сократится, и не пройдет и двух лет, как ты умрешь. Если бы все и впрямь было так страшно, то любой родитель строго-настрого запретил бы детям играть, однако широко это не обсуждали, поэтому, похоже, такой предрассудок мало кого заботил. Но для людей, которые в него верили и боялись, не имело значения, многих он заботит или нет.

– Не болтай ерунды и быстро шагай внутрь.

– Пустяки не принимай близко к сердцу.

Понукаемая отцом, утешаемая матерью, Осэки уныло направилась в дальнюю часть дома, но теснившие грудь тревога и страх никак не утихали. На втором этаже лавки «Оомия» было две комнаты, на шесть и на три татами, в последней и спала Осэки. Но той ночью она множество раз открывала глаза, напуганная сильным стуком сердца, и ей снилось, как несколько маленьких черных теней скачут по ее голове и груди.

Завтра наступала тринадцатая ночь, и в «Оомия», как и каждый год, купили мискант и каштаны, приготовившись к любованию луной. В ту ночь она тоже была ясной.

– Прекрасная луна сегодня, – говорили соседи.

Глядя на небо, Осэки становилось страшно, но не ночного светила она боялась, а вида собственной тени, появлявшейся в лунном свете.

Хороша была луна: кто смотрел на небо со второго этажа, кто любовался у входа в лавку, кто глядел, выйдя на улицу, – и только одна Осэки сидела взаперти.

– Тень да Дорокудзин, ботамоти тринадцатой ночи…

Поющие голоса детей сковали слабую душу Осэки цепким страхом.

2

С тех пор Осэки по ночам не выходила. Особенно страшно ей стало ступать за порог в ясную лунную ночь. Когда дела вынуждали ее в сумерках покинуть дом, она старательно выбирала темный безлунный вечер. Такое поведение, совсем не свойственное обычным девушкам, привлекло внимание родителей. Часто они бранили дочь: «До сих пор ты глупости близко к сердцу принимаешь!» Однако страх и тревога, глубоко въевшиеся в душу Осэки, никак не исчезали.

Тем временем со злополучной Осэки снова приключилось событие, которое заставило ее испугаться собственной тени. Когда в последний месяц тринадцатого числа в доме Осэки делали большую уборку перед Новым годом, из лавки родственников в Синмэймаэ примчался паренек-подмастерье с известием о том, что бабушка внезапно заболела и слегла. Старшая сестра матери Осэки в свое время вышла замуж за мужчину из семьи в Синмэймаэ. С родственниками не только вели совместную торговлю, но и порешили, что их второй сын, Ёдзиро, в будущем женится на Осэки. Услышав, что престарелая матушка слегла, никто не смог остаться в стороне. Нужно было немедленно пойти навестить ее, но, к сожалению, во время новогодней уборки у отца и матери дел оказалось невпроворот, поэтому решили отправить Осэки.

Распустив тесемки, которыми подвязывала рукава во время работы, и причесав волосы, Осэки поспешно вышла из дома чуть позже двух часов пополудни. В лавке «Ооноя» тоже наводили чистоту перед Новым годом. Когда семидесятипятилетняя бабушка в самый разгар уборки вдруг упала в обморок, поднялся страшный переполох. В дальней части дома была отдельная комната на четыре с половиной татами,