Изола - Аллегра Гудман

Колонисты шумно толкались у нас за спиной, а моряки для лучшего обзора взобрались на снасти. Мой опекун сел в лодку, и его повезли к «Валентине», чтобы он мог лично проинспектировать казнь. Наши моряки проводили гребцов завистливыми криками, расстроенные тем, что их товарищи увидят куда больше них.

– Вот ведь псины везучие! – негодовали члены нашего экипажа.

Со своего места я разглядела, что и на палубах других кораблей полным-полно моряков и пассажиров. Толпа колонистов вокруг нас с каждым мигом уплотнялась. Кроме меня, в ней были и другие женщины – супруги колонистов в грязных помятых платьях. Позабыв обо всех своих несчастьях, они с интересом высматривали, что же происходит на «Валентине». Сперва все ждали, пока Роберваль ступит на палубу соседнего корабля, а потом – пока на рее вздернут первую жертву.

Вскоре первый бунтовщик – жуткий, точно пугало, – показался над палубой. Его поднимали все выше и выше, словно парус, и публика, затаив дыхание, наблюдала за окровавленной марионеткой, когда‐то бывшей живым человеком. Наконец под гул рукоплесканий, крики и топот труп остановился, легонько покачиваясь из стороны в сторону по воле ветра. Толпа захлопала еще громче.

– Давайте следующего! – заорал кто‐то из наших моряков.

– Да, пора бы уже! – подхватил другой голос.

– Чего вы ждете!

– Лучше сперва этого срезать.

– А что, разве другой веревки нет?

Так моряки пререкались, пока висельник качался на рее.

Я раньше ни разу не видела казней и не бывала в такой шумной зловонной толпе. У меня горели щеки, а к горлу подкатывала тошнота.

Хотелось отойти в сторонку, уступить кому‐нибудь свое место, но даже отвернуться было некуда. Люди теснили меня со всех сторон, прижимали к бортику, а когда на «Валентине» вздернули второго бунтовщика, толпа заголосила пуще прежнего.

В оглушительном хаосе невозможно было ни пошевелиться, ни даже просто вздохнуть. Я почувствовала, как быстро-быстро заколотилось сердце. Мне не хватало воздуха. В глазах вдруг потемнело.

– Отойдите. Шаг назад, – скомандовал чей‐то голос. – Ей плохо, она на ногах не стоит. – Секретарь взял меня под руку и повел сквозь толпу. Та послушно расступалась перед нами. Он заботливо помог мне добраться до каюты и подняться туда, а потом усадил на стул и сам устроился рядом.

Головокружение прошло не сразу. Вокруг было темно, высокие окошки под потолком почти не пропускали свет. Рядом стоял стол, заваленный бумагами, бутылками, чашками, столовыми приборами.

Секретарь взял одну из бутылок и налил мне чашку эля.

– Выпейте.

– Ничего не хочу, – отказалась я.

– Попробуйте, – упорствовал он, поднеся чашку мне к губам. В конце концов я сдалась и сделала глоток. – Я заметил, что у вас начинают закатываться глаза, – продолжал секретарь, – и понял, что вы вот-вот потеряете сознание.

– Вы за мной приглядывали? – спросила я. От усталости и головокружения хотелось разрыдаться, но я сдержалась. – Очень вам благодарна, – сказала я, поставив чашку на край стола.

– Я бы охотно служил вам, если бы мог.

Я впитала его слова.

– Но служите ему, а не мне.

– Слуга не вправе выбирать хозяина.

Одно дело – слуги, а другое – вы, подумала я.

Толпа затопала и заголосила еще громче прежнего.

– Давайте провожу вас вниз, к Дамьен, – предложил секретарь.

– Он вас накажет, если узнает.

Юноша не стал с этим спорить. К тому же пока что и впрямь безопаснее было оставаться на месте. Роберваль еще не уплыл с «Валентины», все взоры были прикованы к висельникам, а на палубе стоял такой шум, что можно было разговаривать свободно.

– Кто вы такой? – спросила я.

– В каком смысле?

– Вы выросли в доме моего опекуна?

– Нет.

– А как получилось, что он стал вашим хозяином?

Секретарь едва заметно покачал головой.

– Эта история не заслуживает того, чтобы мы тратили на нее время.

– Почему вы так говорите?

– В ней нет ничего интересного и забавного. Она вас не развлечет.

Шум за стенами кубрика усилился.

– С чего вы взяли, что я хочу развлечений?

– Я не знаю, чего вы хотите, – тихо ответил секретарь.

Получше узнать вас, подумала я и сама же удивилась этой мысли. Раньше я лелеяла мечту вернуться в родной дом, но теперь распрощалась с ней. Ныне вся моя жизнь уместилась в стенах крохотной каюты, и только взгляд Анри заполнял пустоту во мне.

– Расскажите, как вы попали к Робервалю.

– Меня зовут Огюст Дюпре. Мой отец был путешественником, – начал секретарь.

– И знал моего опекуна?

– Нет. Отец был торговцем. Пока он был дома, он учил меня чтению и письму. А когда уходил в море, мы с мамой и сестрами ждали его в Ла-Рошеле. Жилось нам неплохо, но однажды отец отправился в Кадис, и по пути его корабль затонул.

– Ох! – воскликнула я.

– Вы удивлены?

Я не нашлась с ответом. Сказала только:

– Мне очень жаль.

– Моя матушка осталась одна с четырьмя детьми на руках. Вскоре она вышла замуж за хозяина одной загородной гостиницы. К ней он был добр, но совершенно равнодушен ко мне и сестрам. Старшие сестры помогали ему по хозяйству, я же был в его глазах непутевым шалопаем, и, когда матушка не видела, он часто заковывал меня в кандалы. А когда младшей сестренке исполнилось шесть, она заболела: у нее начались приступы с судорогами и обмороками. Матушка выхаживала ее, как могла, но силы у бедняжки таяли день ото дня, и однажды она перестала ходить, а вскоре уже и с постели подняться была не в силах.

На палубе снова громко затопали.

– Из-за больного сердца?

– Точно не знаю. Со временем сестренка так обессилела, что даже головы не отрывала от подушки: просто лежала целыми днями, как беспомощный младенец. Матушка пригласила знахаря, но никакие травы и снадобья не помогли. Она днями и ночами укачивала и обнимала бедняжку, и эти бдения вконец ее измучили – настолько, что однажды она упала на колени и стала молиться о том, чтобы Господь забрал ее саму, а дочку пощадил. Но молитвам не суждено было сбыться: моя сестра умерла. Мать очень горевала, и я боялся, что и она не выживет. Но через три дня отчим сказал: «Хватит разводить сопли» – и отправил ее работать. Она следила за порядком в кладовой и отдавала распоряжения прислуге. Через год у нее родился здоровенький мальчик.

Секретарь выдержал паузу.

– Продолжайте, – попросила я.

– Когда у отчима появился родной сын, он и вовсе перестал скрывать свою неприязнь ко мне и прямо объявил, что не потерпит меня в своем доме. Матушка умоляла его сжалиться надо мной, говорила, что не переживет разлуки, ведь уже потеряла одного ребенка, но он ее не слушал. Отчим устроил