Два билета в никогда - Платова Виктория Евгеньевна

– Не передергивай, Анюта. Просто скажи мне правду.

– Я ни с кем не целовалась ни на каком эскалаторе.

– Выходит, Лера ошиблась?

– Скорее всего.

На лице Ма отражается борьба чувств. Она отчаянно хочет поверить мне – и не может. Ее веснушки темнеют, как бывает всегда в минуты душевного волнения, а глаза увлажняются.

– Ну, хорошо, – наконец произносит она. – В принципе этот разговор должен был состояться рано или поздно. Тебе пятнадцать лет…

– И скоро будет шестнадцать, – в тон добавляю я.

– Да. Самое время для… первой влюбленности. Я в твои годы… Ого…

– Избавь меня от подробностей, Ма.

– Я хотела сказать, что тоже влюблялась напропалую. Когда-нибудь я обязательно расскажу тебе об этом.

– Когда-нибудь с удовольствием послушаю. Но я не влюблена.

– Это случится…

– Рано или поздно, ага.

– Да-да… Естественно, возникают совершенно новые ощущения, с которыми бывает трудно справиться.

– Какие же?

Веснушки на лице Ма делаются еще темнее.

– Я имею в виду влечение. Сексуальное влечение.

Видимо, из-за страстей по Марлону Брандо Ма все забыла. Она уже несколько раз пыталась поднять тему подросткового секса, но ввиду отсутствия прямой угрозы всякий раз отступала. Теперь же намерена проиграть диск до конца.

– Ага. – Мое невнятное мычание лишь подзадоривает Ма.

– И потом, есть еще такая вещь, как гиперсексуальность. Она в большей степени свойственна мальчикам…

– Почему же, некоторые девочки иногда дадут сто очков вперед любому мальчику.

На Ма жалко смотреть. А в наполненных слезами глазах явственно читается тоска по офицерскому ремню. Надо как-то прекратить эту пытку и отвести, наконец, Ма от эскалатора на Удельной.

– Если ты хочешь спросить… э-э… есть ли у меня… э-э… ну, ты жжешь, Ма… интимные отношения…

– Я не настаиваю… – Ма смотрит на меня не мигая.

– Мой ответ – нет. Это правда.

– Я просто призываю тебя к осторожности, Анюта. Как говорится, люби, люби, но не теряй головы.

– Не переживай. Я уже прочла в Интернете, как не потерять голову.

– Иногда с тобой бывает так сложно, детка…

– Ты справишься. – Кажется, мой голос прозвучал ободряюще. – Все будет хорошо. Я же твоя дочь.

– Это меня и пугает.

Я обнимаю Ма, чувствуя, как ее покидает напряжение. Но не до конца, что-то еще мучает ее.

– И все-таки…

– Тетя Лера ошиблась, Ма. Да у нее и со зрением давно не все в порядке, разве нет?

– Что правда – то правда. – Вздох облегчения. Наконец-то! – У нее минус пять.

– Вот видишь.

– Но если ты встретишь Марлона Брандо…

– Ни за что его не пропущу.

Душевное равновесие Ма восстановлено, но теперь я гораздо более осторожна, чем раньше. Мы со Старостиным резко меняем вектор движения и теперь катаемся по ветке в противоположную сторону – до метро «Московская». И садимся в маршрутку, и отправляемся в сторону Пулково, смотреть на самолеты. Иногда мы пристраиваемся в хвост очереди, идущей на посадку на какой-нибудь рейс.

Чаще всего это оказывается очередь на рейс в Буэнос-Айрес. С пересадкой где-то в Европе, но сути дела это не меняет. Добраться до Аргентины можно в любой момент.

– Почему Аргентина? – недоумевает Старостин.

– Не вся Аргентина. Полуостров Вальдес.

– Почему он?

– Киты. Я хочу посмотреть на китов.

– Офигеть! Я тоже хочу посмотреть на китов. Возьмешь меня с собой?

– А ты – возьмешь меня с собой?

– А ты?..

– А ты?..

– Давно. Всегда.

Ялюблютебя выгибает спину, наполовину выскакивает из воды, бьет огромным хвостом, оставляя после себя тучу прохладных брызг. Мне нравится смотреть на ялюблютебя.

Старостин считает, что я полна сюрпризов – и каждый новый сюрприз круче предыдущего. Последний из них я приберегаю на начало осени, и мой личный морской пехотинец снова сражен. Теперь уже – окончательно и бесповоротно, хотя и до этого было окончательно и бесповоротно. Давно. Всегда. Ничто не может оторвать Старостина от Анечко-деточко, попроси я отдать за меня жизнь – он бы сделал это не задумываясь.

Но такая жертва мне не нужна, достаточно осознания того, что она может быть принесена. Это придает сил двигаться дальше.

– Посмотри на меня.

Мы сидим в «Макдоналдсе» – друг напротив друга. Обычно мы сидим рядом, крепко обнявшись, но сегодня – особенный случай. И «Макдоналдс» особенный, с ним определенно что-то связано. И я бы обязательно вспомнила – что, но сейчас занята совсем другим. Я вытягиваю правую руку в направлении Старостина и слегка растопыриваю пальцы.

– Посмотри на меня.

– Я смотрю.

Он тоже вытягивает руку осторожно касается моих пальцев кончиками своих. Старостинская рука чуть подрагивает, и я чувствую, как от соприкосновения под кожей разливается особенное покалывающее тепло.

– Скажи… Готов ли ты совершить что-то серьезное ради кого-нибудь? Совершить непоправимое?

Кадык Старостина дергается, но теперь я точно знаю, что за ним ничего нет. Даже завалящей древесной лягушки.

Давным-давно я украла его сердце. Кем бы оно ни было.

– Готов, – шепчет Старостин, и его ярко-синие глаза темнеют до фиолетового. – Ты сама знаешь. Ради тебя.

Часть вторая

Вечерние посетители

…Ни хера себе за хлебушком сходили! – подумал Вересень. Даже с каким-то восторгом. Гибельным – сказал бы поэт. А еще Вересень подумал, что если бы не застрял в служебной командировке, то сейчас бы прогуливался по Ростову Великому вместе с чудесной немкой Мишей Нойманн и капитаном Литовченко. О встрече Нового года в декорациях Золотого кольца России они договаривались на протяжении последних пяти месяцев, и капитану даже удалось подогнать к искомым датам свой куцый недельный отпуск. Об отпуске договорился и Вересень, но привычка начальства везде и всюду затыкать им дыры сыграла со следователем злую шутку. За две недели до Нового года его откомандировали в Выборг, помочь местным ребятам в поисках убийцы криминального авторитета Васи Подковы, в последние годы промышлявшего контрабандой сигарет. Дело оказалось не то чтобы таким уж сложным, но вязким и муторным, и освободился Вересень лишь к утру тридцать первого декабря, когда на идее Ростова Великого можно было смело ставить крест. То есть гипотетически он мог бы добраться до Ростова к новогодней ночи и даже раньше: расстояние было не так уж велико, всего-то семьсот километров по прямой. Но в результате они с Мандарином не доехали даже до Питера. Застигнутый врасплох стремительно ухудшающимися погодными условиями и собственным (расцветшим на почве хронической усталости) слабоумием, Вересень свернул не на ту дорогу и оказался в окрестностях поместья «Приятное знакомство».

Нельзя сказать, что знакомство с некоторыми его обитателями было таким уж приятным, но Вересень был благодарен небу за то, что не замерз в машине посреди снежным заносов (а такой исход был вполне вероятен), а получил пристанище и кров.

Повезло, – сказал он сам себе вчера вечером.

Повезло… как утопленнику. Вот черт, – это был девиз сегодняшнего утра, которое началось с трупа.

Вересень стоял рядом с ним, посередине снежной пустоши, метрах в трехстах от особняка с башенками, и в голове его заезженной пластинкой прокручивалась одна и та же фраза: «Ни хера себе за хлебушком сходили – ни хера себе за хлебушком сходили – ни хера…» Впрочем, пластинка отнюдь не мешала ему оценивать ситуацию и делать первые прикидки по месту преступления.