Искатель, 2005 №3 - Станислав Васильевич Родионов

— У меня встреча.

— С Анатолием Захаровичем?

— Хватит, отвстречалась.

— Тогда с кем?

— С ЗАГСОМ.

— Замуж собралась?

— Ага, в три часа должна расписаться.

— Жених-то знает, что ты задержана? — согласился я потрепаться и отдохнуть.

— Должен подойти сюда, в прокуратуру.

— Как же он узнал, если ты со вчерашнего дня в камере?

— Мне разрешили позвонить.

— И он придет?

— Думаю, уже сидит в коридоре.

Я глянул на Леденцова. Над тем, что проверяется оперативным путем, он привык не размышлять. Майор встал и вышел в коридор. Нонка ждала заметно: огладила грудь, подобрала ноги, вспушила челку… Неужели и правда жених? Впрочем, чего ей стоит договориться с кем-то из приблатненных? Неужели она думает, что этот фиктивный жених сможет повлиять на ход следствия? Вошел майор с каким-то парнем, то есть с женихом… В моей голове произошла непонятная сшибка. Память и сознание — разве они не вместе? Но вот сшиблись, не уступая друг другу. Память говорила, что это студент художественной академии Геннадий, потерпевший, над которым Нонка с Дохлым издевались и отобрали картину художника Филонова… А сознание возмущалось: женихом он не мог быть, поскольку в жизни есть обстоятельства несочетаемые. Неужели она его запугала, чтобы изменить свои показания? Мол, ничего не было и картину подарил.

— Ты жених? — задал я неуместный вопрос.

— Да.

— Хочешь зарегистрировать брак?

— Да, в три часа.

— Когда же вы успели сговориться?

— После эпизода с картиной Нонна пришла ко мне и попросила прощения.

Майор не выдержал. Вскочив, он навис над сидевшим парнем и почти крикнул ему в ухо:

— Она же преступница с малолетства!

— Знаю.

— На ней висит половина статей уголовного кодекса.

— Знаю.

— Она испорчена до мозга костей…

— Неправда.

— Дурак ты, а не студент!

Майор плюхнулся на стул так, что кабинет вздрогнул. И стало тихо, как после цунами. Мое сознание автоматом искало в памяти нечто подобное. Было, конечно, было. Например, насильник отбыл срок и женился на изнасилованной…

Я смотрел на студента. Ему вроде бы девятнадцать. Самый подходящий возраст, чтобы испортить собственную жизнь.

— Геннадий, она же получит срок.

— Буду ждать.

Голосок тонкий, почти детский и незнакомый, прозвучал невнятно:

— Вот вы, менты, какие… Лапшу на уши вешать про добро да совесть умеете… А если человек надумал завязать, то вам надо его посадить…

— Неужели ты думаешь, что замужество тебя спасет от наказания? — повысил я голос.

— Не думаю! Но я хочу сидеть замужней, порядочной женщиной!

Она плачет? Слез не было, но щеки повлажнели. Присмотрелся ли я, на мокрой ли лучше видно, но различил веснушки. Разве веснушки высыпают летом и бывают ли они у гейш?

К поискам истины я охладел после того, как понял, что она не кристальна и не прозрачна. Для меня всегда бесспорной истиной оставался закон силы против зла. А если против зла не силу? Величайшая глупость помещать всех преступников в одно место, и государство это делает только потому, что нет ничего иного.

— Геннадий, а если она сбежит? — спросил я студента.

— Ручаюсь, — вспыхнул он.

Майор проскрипел стулом. Или зубами? Кожа на его лице натянулась, словно распятая скулами. Глаза сделались уже Нонкиных. И удивили рыжеватые усики: казалось, они двигаются по верхней губе, пробуя уползти на щеки.

— Подождите в коридоре, — велел я жениху с невестой, проводив их под надзор сидевшего там сержанта.

— Сергей, никак хочешь отпустить ее бракосочетаться? — злобно поинтересовался майор.

— Хочу.

— Спятил? — уже спокойнее, уже по-дружески спросил он.

— Девушка запуталась…

— Сергей, есть девушки, есть женщины и есть бабы. Нонка не девушка, не женщина и не баба. Она — преступница.

— Боря, что нужно бросать утопающему?

— Спасательный круг, но у нас его нет.

— Боря, тонущий поблагодарит и за соломинку.

— Да Нонка сделает подсечку студенту и смоется!

Ответить я не успел, потому что появился Палладьев. Он в протокол допроса включен не был, но уже и не было допроса. Меня озарило:

— А в ЗАГС с Нонкой поедет лейтенант.

— Зачем? — удивился Палладьев.

— Жениться, — объяснил Леденцов.

— На Нонке? — всерьез опешил лейтенант.

Я изложил ему задачу. Неохотным кивком майор подтвердил мои слова. Все-таки лейтенант уточнил с легким недоумением:

— В качестве кого же еду?

— Свидетелем со стороны невесты. Часа через два-три ждем обратно.

— Прихвати с собой сержанта, который в коридоре, — велел майор.

39

Мы с Леденцовым остались вдвоем. Точнее, втроем: я, он и тишина. Говорить не хотелось, потому что разговор наверняка бы обернулся спором. Мы наслаждались тишиной. Майор все-таки не утерпел подать краткую реплику:

— Сбежит — ловить не стану.

Я не ответил, потому что наслаждался тишиной. Впрочем, тишина возможна в поле, в лесу, в квартире, даже на улице, но только не в следственном кабинете.

Дверь приоткрылась, и в проеме заалело. Вернее, полыхнуло безжарным огнем. Дверь отъехала нараспашку, впустив огонь в кабинет…

Пиджак розовый, галстук красный, рубашка ярко-красная, Брюки «бордовый металлик». И рубиновое лицо.

— Садитесь, — предложил я художнику.

— Где Лиза? — спросил он, озираясь в моем крохотном кабинете и майора не заметив.

— Какая Лиза, первая или вторая?

— Никакой первой нет.

— Куда же она делась, Анатолий Захарович?

— Ее забрали краски.

— Откуда вы знаете? — глупо спросил я, как бы поверив, что краски могут забирать.

— Следователь, помнишь мою акварельку, ромашки на длинных стеблях?

— Да, похожие на голенастых школьниц…

— Теперь не похожи, длинные стебли надломились, и ромашки поникли.

Я не понял — поникли на картине? Или художник выражался иносказательно? По-моему, не дошло и до майора, сидевшего истуканисто.

— Анатолий Захарович, — уточнил я, — и что это значит?

— Елизавету забрали красные краски.

— В каком смысле?

— Вы ничего не знаете о красном цвете?

— Знаем, — встрял майор, — в Японии туалеты красного цвета, чтобы не засиживались.

Я попробовал его остановить взглядом, потому что в серьезном разговоре шутки неуместны. Майор мой взгляд понял и добавил:

— Но красный цвет вызывает аппетит.

— И агрессию, — подхватил мысль художник. — Знаете цвет корриды? Бычья кровь на песке.

Отклонение от логики допроса я допускал. В человеке кроме ума, чувств, воли и всяких интуиций есть что-то еще, неопределимое и неуловимое. Душа, что ли? Сейчас это неопределимое и неуловимое было в художнике, но не душа — какая-то энергия, которая, похоже, ему не подчинялась.

— Анатолий Захарович, да вы сядьте.

— Елизавета…

— Какая? — перебил я.

— Которую забрала краска. Носила одежду только красного цвета. Искала шубу с мехом цвета бордо.

— Но вы тоже носите все красное…

— У меня есть замысел написать картину человеческой кровью. Красную Мону Лизу. А?

— Разве… — начал было я.

Остановил его взгляд, направленный вроде бы на мое лицо, но я не