Искатель, 2005 №3 - Станислав Васильевич Родионов
— Первое время они жили хорошо. Но месяцев за шесть до ее смерти Анатолий Захарович признался сестре, что часто заниматься сексом ему нельзя.
— Почему же?
— Якобы творческая работа забирает потенцию.
— И верно забирала?
— Натурщицы ее забирали.
— Натурщицу Елизавету Монину знали?
— Нет.
Палладьев спохватился: сидит, как в гостях за приятной беседой, и ничего не пишет. Ее рассказ следовало оформить протоколом, точнее объяснением. Но что писать? Никакой оперативной информации. Следователь допросит ее дотошнее.
— Элеонора Ефимовна, что скажете о художнике?
— Ничего не скажу. Не любила его и к ним не ходила.
— Почему не любили?
— За спесь. Придешь к нему… Сидит: широкие красные штаны, пояс с металлическими бляшками, сюртук, борода… Похож на состоятельного турка прошлого века.
Вдаваться в мотивы неприязни лейтенант не стал. Ее ведь не всегда объяснишь. Художника он видел и под словами женщины подписался бы с готовностью. Именно состоятельный турок, только не черный. Пора было переходить к главному, за чем и пришел.
— Элеонора Ефимовна, расскажите о смерти сестры…
— Загадка! Молодая здоровая женщина скончалась за месяц.
— Что показало вскрытие?
— Отравлена неустановленным ядом.
Палладьев вновь пожалел, что не пишет. Браться же за бумагу сейчас, когда пошла суть, значило притормозить желание и память свидетеля.
— Кем отравлена, Элеонора Ефимовна?
— Белое пятно до сих пор.
— Уголовное дело возбуждалось?
— Нет, но прокуратура вела проверку.
— И что?
— Подозреваемых нет.
— Элеонора Ефимовна, а у мужа, у Анатолия Захаровича, были мотивы для убийства?
— В том-то и дело!
Лицо женщины показалось еще мясистее за счет прилившей крови. Видимо, такое заявление она еще не делала, решившись на него теперь. После драки кулаками не машут… Но правда частенько запаздывала, потому что во время драки своих кулаков она стеснялась.
— Элеонора Ефимовна, какие же были мотивы?
— Анатолий хороший копиист. Он делал копии с шедевров и продавал за рубеж. Сестра была против, грозила заявить.
— А что плохого — делать копии?
— Не знаю деталей, но копии уходили контрабандным путем. Уголовщина, сестра боялась.
Палладьев задумался. Нужно разбираться. Вроде бы все понятно, но чего-то не хватает. Копии полотен, контрабанда, жена отравлена, яд не определен… Полный сюжет. Но почему…
— Элеонора Ефимовна, а разве мужа не заподозрили?
— Нет. Дело в том, что его месяц не было в городе.
Лейтенант встал: этот ребус он загадает следователю прокуратуры Рябинину.
31
У следователя в производстве несколько уголовных дел. От пяти до пятнадцати. Значит, следователь свое рабочее время должен распределять между ними. Ладно, время разделить можно, а как быть с интересом? Одно преступление закручено ложью, подлостью и коварством, как громадный клубок ржавой колючей проволоки, — хочется разобраться. Другое, например, убийство по пьянке, противно до тошнотворности, но элементарно.
Мог ли я заниматься взрывами боулинговых шаров — один предприниматель вредил другому, — когда Палладьев мне сообщил о версии отравления жены художника?
Поскольку уголовного дела не возбуждалось, материал изучался помощником прокурора нашего района. Я копнул архив. Папочка легкая, словно пересушена. Несколько объяснений: Анатолия Захаровича, сестры, соседей… Акт вскрытия, заключение врачей… И постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Форма последнего документа меня всегда удивляла — в отказе кому? Вроде бы возбудить никто не просит.
Я углубился в медицинское заключение. Кровавый понос, рвота, судороги… И врачебный вывод: смерть наступила от острой кишечной инфекции. Откуда же взялась мысль, что жена художника отравлена?
В Бюро судебно-медицинских экспертиз пришел молодой специалист, который интересовался наукой и следил за прогрессом. Ему и позвонил.
— Гена, это Рябинин.
— Узнал, Сергей Георгиевич.
— Проконсультируй…
Я изложил ему суть. Он задумался: мне нравятся люди, которые умеют задумываться — не пустые они.
— Сергей Георгиевич, я не токсиколог, но, по-моему, это таллий.
— Ядовит?
— В высшей степени. Соли таллия не имеют ни вкуса, ни запаха, их при вскрытии не засечешь.
— А лаборатория?
— По-моему, только специальными методами.
— Как же распознают?
— Ну, врачи токсикологического центра уже знакомы с клинической картиной отравления таллием.
Жена Анатолия Захаровича попала не в токсикологический центр, а в обычную больницу.
Если она отравлена… Я понял, что готов добровольно сигануть в очередную волокиту: еще не разобрался с одними эпизодами, как подыскал очередной. Материал помощником прокурора изучен и закрыт, и пусть лежит. Таллий яд непонятный…
Но кто сказал, что я хочу взяться за расследование этого отравления? Я просто вышел на проспект размять задеревеневшие ноги.
Жизнь, по крайней мере, визуально менялась на глазах. Нет очередей в магазинах, из общественных мест пропали алкоголики, почти нет военных, зато улицы запружены автомобилями… А мода? Обнимаются с такой страстью, что того и гляди завалятся на панель, ребята с бутылками пива, девицы с обнаженными пупками…
Если я вышел размять ноги, то зачем в руке портфель с бланками протоколов?
Жизнь изменилась. Бывало, в концертах по заявкам просили исполнить песни для солдат в армии, для моряков в океанах, для геологов в маршрутах… Просили исполнить песню для тех, с кем вместе служили в армии, были на стройке, работали в шахте… Теперь просят передать весточку такому-то, с кем вместе отдыхали в Турции, или такому-то, который сидит в Крестах…
Если я разминаю ноги, то почему оказался у дома художника?
Я позвонил в дверь. Да она и не закрыта. В мастерской деловито хозяйничала фигура, ничуть не походившая на хозяина. И на меня она внимания не обратила. Вор? Я спросил властно:
— Вы кто?
— Я-то хозяин, а вы кто?
— Хозяин тут Анатолий Захарович.
— Эту мастерскую мы снимали на двоих, но я съехал. Вот зашел за своими вещичками.
— А я знакомый Анатолия Захаровича, — поостерегся я обозначить свою должность.
Похоже, назовись я хоть Генеральным прокурором, его бы это не тронуло — укладывал в пластиковый мешок небольшие деревянные рамочки. Тонкотелый, тонкошеий, тонколицый, но с вздыбленной шевелюрой белых и пушистых волос, в которые почему-то хотелось дунуть. Ну да, потому что издали он походил на одуванчик. Это толкнуло меня на вопрос:
— Вы тоже художник?
— Я «лошадник».
— Занимаетесь коневодством?
— Пишу только лошадей. А вы что пишете?
Так и хотелось брякнуть — протоколы. Удержавшись, скромно поделился:
— Я потребитель живописи.
— Торгуете?
— Нет, смотрю.
— Разбираетесь?
— Не очень. Импрессионистов и реалистов понимаю и люблю, сюрреалистов и всяких модернистов не понимаю и не люблю.
— Значит, на выставку детского рисунка не пойдете?
— Почему?
— Все рисующие дети — сюрреалисты.
Любая работа кладет на человека свою печать. За собой я давно заметил, что не могу говорить с человеком ни о чем. Поболтать не умею. Ищу информацию или какой-то смысл. А уж с приятелем художника…
— Почему съезжаете?
