Призраки воды - С. К. Тремейн
А также указывает на более глубокие слои истории. С чего бы детям чувствовать ответственность за смерть матери?
Бесконечное множество объяснений приходит мне в голову, пока я шагаю по нужной тропинке, по верной дороге, по пути истинному. Перелезаю по двум приступкам, и сквозь прорехи в стене колючего кустарника уже виднеется необъятное море. Третья приступка — и передо мной открывается залив Зон Дорлам. Я слышу водопад, вижу его брызги. Вот оно. Здесь поток Батшебы мчится мимо нас, с грохотом выбегает к обрыву — и очертя голову прыгает в воздух. Словно кто-то обманул его доверие.
Водопад полон грации, красоты, силы, он живой. Я вдруг ловлю себя на мысли: а хорош ли этот обрыв в смысле альпинизма? На скале много мест, куда можно упереться ногой, но вода делает гранит безумно опасным. Я скучаю по скалам.
А вдруг свалишься с самой кручи? Шестьдесят футов — и пропасть, а внизу камни. Исключительно простой способ умереть.
Втягиваю воздух, сырой, прохладный. Пахнет свежестью, и все же к ней примешивается еще какой-то запах. Гниющие водоросли? Я стираю с глаз влагу: порывы ветра несут мельчайшие капли вверх по скале, просаливая меня, обдавая брызгами, пока я размышляю, о чем думала здесь той ночью Натали Скьюз. Столкнули ее, спрыгнула она сама или нечаянно упала? Неужели она не думала о своих чудесных детях? Или думала о них и плакала?
Размышляя об этом, я вдруг вижу внизу, на пляже, маленькую фигуру.
Это Соломон Тьяк, и он один. Подошел к самой воде, опасно близко, на этом печально известном берегу. Похоже, бросает что-то в волны, что-то маленькое. Мне не видно, что именно.
А потом он заходит в воду. Совсем как моя собственная дочь, которая лунатически брела навстречу своей роузлендской смерти.
11
— Соломон!
Я кричу что есть сил, перекрывая рев волн и шум водопада.
— Соломон! Солли! Стой!
Мальчик не реагирует. На нем школьная форма — шорты, белая рубашка, пуловер — и курточка. Замерз, наверное, день холодный, а он в воде уже по щиколотку, его будто гипнотизирует вид волн. Он что, лунатик?
— Соломон! Постой!
Снова никакой реакции, Соломон даже не вздрагивает. Вода уже почти по колено, волна побольше легко собьет его с ног и утащит за собой. Быстрее, должна же здесь быть какая-нибудь тропинка. Надо остановить его. Что он вообще вытворяет?
Мальчика почти не видно за пеленой брызг. Пробираюсь левее и вижу, что вниз, извиваясь, ведет слякотная ненадежная тропка. Придется съезжать на пятой точке. Буду вся в грязи, но плевать.
Еще немного — и я на берегу, отчетливо вижу Солли. Он забрел в воду еще глубже, не отрывает взгляда от волн и тут наконец оборачивается на мой крик, темные глаза сверкают, будто он злится на меня, будто я совершила нечто ужасное, но в то же время в этих глазах отчаяние и печаль, скорей, скорей, броситься к нему, схватить. Схватить, успеть! С Минни, моей дочерью, мне не удалось, но на этот раз я начеку, на этот раз все по-другому.
— Солли!
Он едва знает меня, он мне чужой — и все же я чувствую в душе странную почти-любовь, обжигающую, неистовую. Я хватаю его, прижимаю к себе, крепко-крепко, надежно — и тащу из воды. Какой он маленький, меньше, чем была Минни, и насколько легче спасти его.
— О господи… Соломон!
Он у меня на руках, в безопасности, мы на берегу, и я чувствую, как он обмякает. А потом начинает содрогаться всем телом, плачет у меня на груди, этот бедный горюющий мальчик.
— Солли, что ты там делал?
Он силится ответить и невнятно выдавливает:
— Ат-т-тинак.
— Что?
Мальчик поворачивает ко мне милое лицо, во взгляде надежда и тоска, как он напуган, я чувствую сладкое детское дыхание. Буйные рыжие волосы спутались, мокрые от соленой воды, одежду хоть выжимай. Ему нужно домой, в Балду. Но сначала надо успокоить его.
— Соломон, что ты хочешь сказать? “Ботинок”?
Мальчик глотает холодный воздух.
— Говорят… они говорят… они сказали, что на ней был один ботинок, когда ее нашли на берегу, и… Носят же два ботинка? И я принес ей ботинок.
О чем это он?
— Кто нашел ботинок?
— Ботиночек, малышовый, и я его принес. Может, мама тогда вернется из моря, как они.
— Кто?
— Она… Каренза! А мама вернется из моря? Может, ее снова вынесет на берег? Ее тело?
— Солли, Солли! — Я крепче прижимаю мальчика к груди. — Вряд ли. Мне жаль, мне так жаль. Но пошли-ка домой, ты промок насквозь. Тетя Молли дома, да?
— Да, она с Грейс, я и убежал сюда.
— И часто ты сюда сбегаешь?
Его сотрясает дрожь.
— Мне не разрешают уходить далеко от сада, ну и что? Иногда я прихожу сюда, поискать маму. Может, когда-нибудь море отдаст ее…
Надо бы позвонить, позвать на помощь, но сигнал здесь, конечно, не ловится. Я смотрю вверх, на край обрыва, на поросшие травой кручи, холодные серые камни, на которые низвергается водопад.
На мгновение мне кажется, что я снова вижу ту женщину в капюшоне, Тришу, загадочную уборщицу, она пристально смотрит вниз, ссутулилась, обремененная чем-то и злая, испуганное лицо побелело… но нет. Я ее не вижу. Здесь нет никого, кто помог бы нам.
Мы начинаем долгое восхождение к Батшебе — должно быть, мальчик пришел этой дорогой. Соломон под конец так устает, что дальше я его уже тащу. Случайная встреча с Сэмом Беренсоном была бы сейчас очень кстати, но приходится справляться самой, нести ребенка, которого я спасла из моря. Спасла ли? И что он там делал? Неужели и впрямь хотел утопиться?
От этой мысли меня пробирает холод. Но я понимаю — такое вполне возможно.
Риман и Янг, Нью-Йорк, 2017 г…Утраты у детей в возрасте старше пяти лет связаны с суицидальными мыслями…
Наконец мы у входной двери Балду. Вон машина Молли — значит, она тут. Неужели они не волнуются за Соломона? Неужели вот так просто отпустили его гулять одного?
Дверь на старинных петлях распахивается. Дом обступает меня, Соломон сползает у меня с рук, он почти спит, этот драгоценный мальчик.
Вокруг странная, гнетущая тишина. Она скроена из той же субстанции, что и запах в холле, — душок старых, никому не нужных вещей, брошенных на чердаке или в подвале, легкий аромат когда-то надушенных шубок, теперь проеденных молью, гнилостный дух деревянных бочонков с бренди. Или еще что-нибудь.
Соломон отпихивает меня:
— Я весь мокрый. Хочу
