Найди меня в лесу - Алиса Бастиан
Судя по лицу секретарши, к нему пришла не антикоррупционерка. Она открыла рот, чтобы ответить, но Урмас уже догадался:
— Журналисты.
Секретарша сглотнула. Опять по поводу грязной воды, недовольно подумал Урмас. Как будто ему было хоть какое-то дело до воды, текущей из-под крана у кого-то там из жителей, раздувших из этого целый новостной сюжет. Единственное, до чего ему было дело, так это до их налогов и бюджета. Но уж точно не до воды.
— Я не принимаю, — махнул рукой Урмас и повернулся на своём кресле.
Но мужской голос заставил его вздрогнуть и вновь повернуться обратно.
— Урмас Йенсен? — бесцветно спросил мужчина, и Урмас машинально кивнул. Он уже всё понял. Точнее, не понял ничего. Что им тут нужно? Неужели он всё-таки где-то просчитался?
Мужчина вздохнул и добавил очевидное:
— Полиция.
28
Египет был его единственной страстью, и большую часть денег Сфинкс спускал на многочисленные книги, альбомы и каталоги по египтологии. Остальное уходило в основном на пиво и сауну. Сауна в местном спорткомплексе с бассейном, конечно, стоила недорого — два с половиной евро, но посещал её Сфинкс каждый будний день. По выходным было дороже, да и народу больше, а людей Сфинкс не очень-то любил. Большой удачей для него было, зайдя в раздевалку, обнаружить, что она пуста, и спокойно раздеться. Ещё большей — если в сауне никого не было. Висящие в душевой полотенца часто могли означать, что их владельцы плавают в бассейне, а не поджидают Сфинкса в находящейся тут же сауне. И когда они означали именно это, Сфинкс был счастлив. Даже если кто-то остервенело намывался под душем — а дома почти все жители воду экономили, — его это не смущало. Он скрывался за прозрачной тонированной дверью и погружался в свой мир. Сауна смывала с него всю грязь, все грехи, мелкие и не очень, которые он накопил за свою жизнь. К сожалению, эффект был кратковременным, и уже на следующий день Сфинкс снова чувствовал, как поры забиваются гнильцой, которая всегда зарождалась изнутри. Его собственная никчёмность угнетала его гораздо меньше, чем могла бы. На неё он почти не обращал внимания, поэтому и делать с ней ничего было не нужно. Она не мешала ему, в отличие от этой грязи, которую он упорно выпаривал из своего организма, в отличие от токсинов, отравляющих его душу, запятнанную и, вероятно, пропащую. Сфинкс никогда не думал, что это бред или что это не изменит его поступков. Он просто чувствовал себя гораздо лучше, а именно это ему и требовалось. Но он был и не настолько глуп, чтобы не понимать: с каждым прожитым днём грязь, грехи и токсины лишь накапливаются, и в конце концов от них он и умрёт, как и все остальные люди, просто не задумывающиеся об истинной причине увядания их жизни.
В ночь, когда они убили девчонку, сауна была нужна ему как никогда.
Наутро он стоял у дверей спорткомплекса, с нетерпением ожидая открытия. Ворвался в раздевалку, долго не мог попасть ключом браслета в замок шкафчика. Ополоснулся под душем и бросился в сауну. К счастью, Сфинкс был один. Если бы в сауне сидел ещё кто-то, он бы просто не выдержал. Грех, вина и стыд были видны невооружённым глазом, и его сразу бы раскрыли. Сфинкс засел в своём сухом жарком святилище, и содеянное сочилось из его пор, пока он зажмуривал глаза. Он был уверен, что если откроет их, увидит чёрные ручейки, стекающие по влажному телу, и это окончательно выведет его из и без того сомнительного равновесия. Сфинкс сидел в сауне, пока не закружилась голова, а потом стоял под душем, пока пальцы рук и ног не превратились в сморщенные обрубки. Всё это время в голове вертелась лишь одна мысль: нашли ли её уже?
К тому времени как он, распаренный, чистый и свежий, надел рубашку и брюки и пригладил перед зеркалом влажные волосы… Да, её уже нашли.
29
Ваша дочь Камилла найдена мёртвой, сказали они. Кажется, так, но Урмас уже ни в чём не был уверен. Потому что всё привычное вдруг стало расслаиваться, терять очертания, становиться неузнаваемым. Сильный спазм сосудов, задержка крови и родившийся тромб лишили его возможности осознания услышанных слов. Кабинет, который он так тщательно обставлял дорогими безделушками, сжался до размеров тесной кладовки, и кто-то почему-то задёрнул шторы. Урмас был уверен, что на этом род Йенсенов закончится. Сначала Хельга, потом Камилла, теперь он.
Очнувшись в палате, Урмас пожалел, что пришёл в себя. Потому что в его голове тут же запульсировали острые, причиняющие боль фразы.
Я пойду на вечеринку, пап.
Вашу дочь обнаружили на пляже.
На всю ночь, пап.
Примите наши соболезнования.
И растянутое, словно горькая ириска, равнодушие.
Развлекайся.
30
Если бы он мог что-то изменить.
Если бы только можно было вернуть её к жизни. Не видеть её посеревшего лица, озарённого восходом солнца. Глянцевого лака на ногтях окоченевших пальцев. Комочков туши на ресницах, превратившихся в комочки инея. Неестественной и в то же время умиротворённой позы. Не слышать полицейских разговоров, недоверчивых перешёптываний. Не осязать, как и без того удручённый городок начинает сползать в зыбучие пески отчаяния и скорби.
Если бы он мог всё это изменить…
Он бы не изменил ничего.
Аксель Рауманн вовсе не чувствовал себя стервятником, как кто-то его потом прозовёт. Он чувствовал лишь обязанность воспеть её. Её жизнь — ту, что могла бы быть, но никогда не случится. Её смерть — ту, что могла бы произойти через десятки лет, но встретила её так рано. Её боль, её страх, её жертву. Аксель знал, что нашёл её не случайно. Что не случайно приехал в этот городок и ходил по этим пляжам. То, что было уготовано Камилле, всё равно произошло бы, но никто, кроме него, не сможет увековечить эту трагедию, сделать её не напрасной.
Не сможет её обессмертить.
Только он сможет соткать достойное полотно из этих серебряных нитей — печали, потери, скорби. Погружения в бездну. Воспевания горя. И очищения. Пронзительный
