Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
Валантен покивал. Даже если из этого ничего не выйдет, попробовать все равно стоило. Ром он даже не пригубил, а прежде чем встать, выложил из кошелька на стол три золотые пятифранковые монеты:
– Это тебе на то, чтобы старый корабль расправил паруса. Однако берегись качки, Циклоп. Нужно успеть добраться до тихой гавани, пока тебя не накрыло волной.
– Вы мой добрый ангел, инспектор! Что ни слово – то чистое золото!
Перед тем как покинуть заведение, Валантен бросил взгляд через плечо. Старик, развалившись на скамье и блаженно прикрыв глаза, потягивал содержимое только что наполненного стакана. На лице его застыло выражение незамутненного счастья. Эта картина взволновала Валантена больше, чем можно было ожидать, ибо он невольно почувствовал душевную связь, почти сродство с этим исключительным человеком. «Что если через пару десятков лет и я таким буду? – задался вопросом инспектор. – Так ли уж мы с ним непохожи, в сущности?» И поскольку эту мысль нельзя было назвать вдохновляющей, он предпочел поскорее прогнать ее из головы и удалиться, а попросту – сбежать оттуда со всех ног.
Глава 7. Фрустрация
Барон империи…[42]
Тонкие пальцы с аккуратно обработанными ногтями скользили по белой коже бедра вокруг порезов, на которых поблескивали жемчужинами алые капли. Затем они устремились выше, вдоль затейливых, искусно вырезанных арабесок на животе и груди. Кончиком указательного пальца мастер подхватил одну из капель и поднес ее к губам. Жидкость оказалась теплой, густой, с легким металлическим привкусом. Истинный нектар. Рука снова опустилась, и хищный взгляд продолжил изучать замысловатую картографию рек и ручейков, растекавшихся по истерзанному телу.
Барон империи!
Какой громкий титул для простолюдина, обязанного своим возвышением лишь удачному стечению обстоятельств и умению махать саблей. Да, папаша тоже был горазд разливать своим клинком реки крови! Но сравнения тут неуместны. Его отец был презренным мясником, смелым только потому, что ему не хватало воображения представить собственную смерть. Таких называли бравыми рубаками в те времена, когда полчища корсиканского тирана держали в страхе всю Европу. Так ведь герой семейства ухитрился словить пулю, едва дослужившись до полковника, до того как его предводитель одержал самые грандиозные победы! Бравый рубака стал калекой в двадцать восемь лет, когда еще не было ни Аустерлица, ни Йены, ни Фридланда, ни Ваграма…[43]
Барон империи!
Жалкое вознаграждение за отнятую ногу и сломанную жизнь. Бросили собаке кость… Смехотворной ренты отцу хватило на то, чтобы забраться в глушь со всеми домочадцами и прозябать в унылом провинциальном имении. Иллюзия величия – право на отдельную скамейку в поселковой церквушке, почет и слава в дремотной супрефектуре[44] вкупе с возможностью задирать нос перед местной «элитой», состоявшей из пузатых зажиточных крестьян. Впрочем, смехотворный титул не внушал уважения даже прислуге, потому-то Эмильена и отвергла авансы единственного наследника барона империи. О! Ее язвительный смех оглушительно звучал в его памяти до сих пор, причиняя непрерывную муку.
Барон империи…
Настал черед сына навесить на себя этот дурацкий ярлык – пустую безделушку в его собственных глазах. Он воспользовался титулом как верительной грамотой для обустройства в столице и допуска в определенные ее круги. Титулом и деньгами от продажи усадьбы с клочком отцовской земли. Мысль о том, чтобы похоронить себя заживо в глуши и прозябать, утешаясь воспоминаниями, как его отец с матерью, была ему невыносима. Он выбрал другую стезю, сжег все мосты и спустил унаследованный капитал на удовлетворение своих самых сокровенных фантазмов.
Его взгляд перестал блуждать в пустоте и вернулся к девице, которая лежала, привязанная к кровати с соломенным матрасом, в этой убогой мансарде. Несмотря на кляп – как и в прошлый раз, он все-таки заткнул ей рот, – она не сумела заглушить короткий стон всего однажды, когда он надрезал ей левый сосок. Но превозмочь боль ей все-таки удалось. Сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, и выгнувшись дугой в путах, она совладала с собой, подавив рвавшийся из горла крик. Молодой барон и сам не подозревал, на что способно человеческое тело ради щедрого вознаграждения, какие в нем таятся скрытые ресурсы… Он во второй раз прибегал к услугам этой профессионалки, которую ему горячо рекомендовали, и уже чувствовал, что такого рода сеансов будет недостаточно. Сейчас она опять помогла ему погасить очередной приступ лихорадки из тех, что давно его преследовали, накатывая внезапно и неодолимо, но, в отличие от предыдущего раза, он почти не испытал удовольствия. Слишком много искусственных поз и фальшивой покорности. Он сказал себе, что пора перейти незримый рубеж, хотя прекрасно знал, что, если решится ступить на территорию тьмы, дороги назад уже не будет.
«Господин барон…»
Так она обратилась к нему в прошлый раз, едва он вынул кляп.
– Господин барон сегодня был в ударе. Мне придется обчистить своего аптекаря – он останется без единой капли йода.
Сейчас ему хотелось, чтобы она заткнулась, чтобы не смела с ним говорить этим игривым тоном, который его раздражал, выводил из себя. Впереди и так предстоял самый неприятный этап – нисхождение, возвращение к тоскливой обыденности. Нужно было разрезать веревки, одну за другой, и потом смотреть, как она равнодушно вытирает губкой подтеки крови, придавая им не больше значения, чем следам спермы. Потом он заплатит ей условленную сумму, как будто все, что было между ними до этого, тождественно вульгарному визиту во второсортный бордель. Нет, решительно, он больше не может довольствоваться этим ничтожным симулякром. Профессионалка не сумеет дать ему то, чего он хочет. А хочет он чувствовать, как жертву накрывает волна страха, слышать мольбы и стоны, вырывать из ее груди подлинные крики боли.
Барон империи?
Отныне в дворянской казне насчитывалось шестьсот пятьдесят франков. Остальное он спустил за последние полгода. Отцовское состояние было рассеяно по счетам от гостиниц и портных, оставлено в лучших трактирах, славящихся изысканными яствами, и на сукне игорных заведений в Пале-Рояль, потрачено на усмирение терзавшей его страшной лихорадки, накатывавшей приступами снова и снова. Так чего же беспокоиться о будущем? Незримый рубеж, смутно маячивший во тьме, он уже перешел, сам того не заметив, ведь верно? Что ему эти шестьсот пятьдесят
