Искатель, 2005 №1 - Николай Анатольевич Буянов
— Да, — еще раз сказал Манн, давая понять, что видел он и копию картины Рубенса, и копию Ван Гога, и самого Койпера видел тоже, во всяком случае, знал о его существовании.
— Вчера утром Альберта нашли мертвым… Он лежал на полу, бедняга… Еще вечером умер, так пишут. Альберт жил один, то есть не то чтобы один, но постоянных женщин у него не было, а в последние недели не было вообще никого, он пил, не то чтобы много…
— От чего он умер? — прервал Манн бестолковую речь художника.
— Неизвестно! — воскликнул Ритвелд, непроизвольно взмахнул руками, стул под ним качнулся, и художник замер в нелепой позе. Он осторожно опустил руки на колени и сказал: — Неизвестно, от чего умер Альберт. Он был здоров как бык. Не болел никогда. В газетах написано, что это могло быть самоубийство. Депрессия и все такое. Я знал его. Я его видел два дня назад. Депрессия? Чушь. Альберта убили, и мне страшно…
— Вам? — поднял брови Манн. — Боюсь, что не улавливаю связи.
— Я сейчас все расскажу. И вы поймете. Я только поменяю стул, хорошо? На этом невозможно сидеть, я его утром сломал — так получилось, швырнул о стену…
— Да, — сказал Манн, — я понимаю.
Он смотрел на разложенные в камине дрова — больше смотреть было не на что, разве что на длинную извилистую щель в потолке — и думал о том, что, скорее всего, зря согласился прийти к этому человеку, нужно было пригласить его в офис, там разговор наверняка пошел бы иначе.
За спиной послышался грохот — упал то ли стул, то ли иной довольно тяжелый предмет, но, во всяком случае, не сам художник, — а затем в поле зрения возник Ритвелд с маленькой табуреточкой в руке. Аккуратно, будто антикварную вещь, поставив табуретку перед креслом и заслонив камин, в котором так приятно пылали зажженные воображением Манна дрова, Ритвелд уселся, вытянул ноги и таким образом сократил до нуля свободу движений детектива — тот мог теперь лишь подогнуть ноги под себя; Манн хотел было сказать, что не может думать, сидя неподвижно, но решил промолчать — в конце концов, он здесь в гостях, и если хозяин устанавливает свои правила игры… Действия человека определяются его характером, верно? Потом можно будет подумать, о каких чертах характера говорит желание максимально ограничить гостю поле зрения и даже возможность движений. Да и о характере ли? Может, о том, что в комнате находится что-то, на что детектив, пусть даже приглашенный самим хозяином, не должен обратить внимание?
— Во-о-от, — протянул Ритвелд и продолжал, сжав ладонями колени, ему тоже было неудобно сидеть, но художник и попытки не сделал переменить позу. — Понимаете, какое дело, Альберта я знаю… знал… лет десять. Он пришел тогда на мою выставку… Меня выставили в музее Ван Гога, там на первом этаже есть зал… Очень престижно, а я был еще молодым художником, гордился чрезвычайно, вы бы видели, как мы пили, когда в первый день… Неважно. Альберт притащился на третий день или пятый, не помню, и бурчал под нос что-то не очень… Я подошел и спросил, чем господин недоволен. А он сказал, что недоволен моим успехом. Он, мол, всегда завидует успехам коллег, потому что сам такого никогда не напишет, и это естественное чувство, не нужно обижаться и вообще обращать на него внимание. Хорошо, да? Прямо так, открыто… Он вообще был человеком прямым — может, потому и художником не стал, я имею в виду не стал самостоятельным, творцом, вы понимаете, что я хочу сказать… Он был настолько прям и откровенен, что рисовать мог только с натуры, а взгляд у него был фотографический, он видел не то, что в глубине вещи, а то, что на поверхности. Яблоко — это яблоко. Дом — это дом. Коричневое — это коричневое.
— Реализм — это реализм, — прервал детектив.
— Что? Да, простите, я теряю нить, когда открываю рот…
— Понятно, — кивнул Манн.
— Знаете что… Вы лучше задавайте вопросы, а я…
— Это я и хотел предложить. Только постарайтесь отвечать коротко, хорошо? Да или нет. Согласны — не согласны.
— Да. Согласен.
— Альберт Койпер стал вашим другом?
— Нет. Как он мог стать другом? Он меня терпеть не мог, потому что…
— Но вы знали его настолько, чтобы предположить, что он не мог покончить с собой по какой бы то ни было причине?
— Да. То есть нет, не мог. Не было причин.
— Почему вы в этом уверены?
— Потому что… Послушайте, вы не те вопросы задаете. Спросите меня: с каким предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года?
— С каким же предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года? — едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться потенциальному клиенту в лицо, спросил Манн.
— С профессиональным. Альберт был замечательным копиистом. «Старуха с письмом»… Да, я уже говорил. А я в то время закончил цикл картин, шесть — если быть точным. Цикл называется «Фантазии перед заходом солнца».
— Погодите, — сказал Манн, вспоминая. — «Фантазии перед заходом», верно. Картины, которые семь лет назад сгорели вместе с типографией Кейсера? Художник — это были вы? — и Кейсер получили страховки, большую сумму, об этом писали в газетах.
— У вас хорошая память, — с уважением произнес Рит-велд. — Семь лет прошло — вы помните.
Манн отвел комплимент рукой, будто отодвинул в сторону возникшее перед глазами препятствие.
— Могу себе представить, что вы тогда чувствовали, — сказал он, просто чтобы что-то сказать и вызвать художника на откровенность. Он все еще не понимал, чего от него хочет Ритвелд.
— Не можете, — буркнул художник. — Я чувствовал вовсе не то, что вы представили. Видите ли, — я вам скажу, вы не страховая компания, я вас сам позвал, и вы обязаны сохранить профессиональную тайну, верно?
— Безусловно, — подтвердил Манн.
— Да, так я вам скажу… Этого никто не знает, ни одна живая душа, Альберт знал, конечно, и Кейсер тоже, но душа Альберта уже не живая, а Кейсеру говорить не резон, он, как и я…
— Вы хотите сказать… — начал Манн, догадавшись уже, какую тайну собирался поведать художник.
— Я хочу сказать, что мне ужасно не хотелось передавать в типографию оригиналы для работы, они были как дети, я любил их… Вы не поймете. А у Кейсера своя студия в помещении типографии, все необходимое для фотокопирования… В общем, это было для меня совершенно невозможно.
